Илья Карев

Разговор

2009-12-17T06:41:36Z

Есть люди, к которым относишься иначе.
Никогда не видел и не был знаком, не переписывался и не обменивался взглядами. Но о которых знаешь и читаешь. К кому относишься хорошо или плохо, поддерживаешь или осуждаешь. К кому чувствуешь нечто большее, чем к просто известному человеку - духовное участие к его личности. Он не чужой: ты рад его успехам и жалеешь, если ему что-то не удается. Улыбаешься, если он говорит что-то, с чем ты полностью согласен, и расстраиваешься, если он ошибается. Когда эта личность для тебя не просто имя, а настоящий человек, со своими планами, чувствами, мыслями и смыслами. Тот, к кому ты относишь себя, и он остается в тебе. Близкий, хотя и незнакомый тебе человек.
Вчера один знакомый прислал мне похабный стишок об Этом человеке, и внутри у меня что-то скрутилось и губы дрогнули, и я почувствовал, что потерял что-то важное. Что-то, без чего не было бы меня.

Знание

2009-12-05T05:34:16Z

Этого данмера звали Олаф. Две недели назад он вместе с другими волонтерами переправлялся на материк. Паром был старый, делал по пяти рейсов за день. Потом искали виновных, растратчиков, но не нашли даже, кого обвинить в халатности. Паром накренился, зачерпнул воды, послышался треск, и корабль медленно начал уходить под воду. Было страшно: стоять на берегу, на пристани, и видеть, как в двух милях от берега огромный деревянный дом, набитый людьми, как початок - кукурузой, тонет, и ничего невозможно сделать. После Сопротивления у Морровинда не осталось ни одного судна, кроме этого транспорта, и вот он погружается в воду, увлекая с собой сотни жизней.

Олаф был одним из немногих, кто выкарабкался, добрался до берега. Он наглотался воды, и я решил, что ему надо заглянуть в лечебницу. Там он и остался: мне сказали, что у Олафа обнаружены осложнения, и обследование займет некоторое время. Я отправился домой.

Утром я пришел, когда его уже выписывали. Не улыбались ни доктор, ни сестра, ни сам Олаф, ни другие пациенты. Едва ли они знали, но ведь и не нужно знать, когда понимаешь и чувствуешь. Я даже не успел заподозрить неладного, как Олаф вместо "доброе утро" сказал мне: "у меня "фатальная бессонница".

Это приговор. Олаф никогда больше не сможет заснуть. Первую неделю больной чувствует себя неплохо, силы помогает восстановить пища, вторую неделю у больного начинается постепенное истощение, оно сопроваждается галлюцианциями, спазмами сознания. Еще неделю человеку хватает сил только на то, чтобы лежать и, возможно, говорить. Я наблюдал одного пациента, это очень страшное зрелище. Как бесноватый, он борется с кошмарами реальности, опарышами его сумасшедшей дествительности. К нему приходили давно умершие и никогда не родившиеся, и все были столь страшны, что тот не мог сдерживать воплей ужаса, он плакал, изо рта шла пена, но у него не было сил даже на то, чтобы поднять руку.

Я боролся с собой и не мог понять, что нужно сделать. Должен ли я рассказать Олафу о состоянии того больного, чтобы он был готов к предстоящему, последнему испытанию, которое нельзя выдержать, которое не сделает тебя ни сильнее, ни мудрее, но будет мучить тебя, измываться до самого конца. Голодная смерть милосердна. Человек отлично понимает, что с ним, его не беспокоят раздувшиеся, постаревшие, полуразложившиеся тела его бывших любовниц. Без сил он падает на землю и - засыпает. Эти мгновения между бодрствованьем и смертью он счастлив, он чист, как младенец. Он вырвался и освободился, и дух его спокойно, неслышно отходит, не беспокоя несчастного страдальца.

Олаф не сможет заснуть, и его конец будет страшен. Он умрет в полном одиночестве, окруженный беснующимися формами страха. Страх во всех его видах и родах, перемешанный сам с собой и принявший привычное для человека обличье - вот что его ждет.

И все же я должен был рассказать ему об этом, но не успел я начать, как он зло огрызнулся: "я знаю". Больше мне сказать было нечего и незачем. Незачем было говорить ему, что я его не оставлю.

Что бы я делал, скажи мне доктор, что жить мне осталось одну неделю? Прости, Олаф, я не знаю. Мы вместе думали о том, чего же на самом деле ему хочется, чем занять последние часы, и он отбрасывал одну идею за другой. Перед лицом предстоящей борьбы без надежды на победу нет и не может быть никаких желаний.

Он ухмылялся и расстраивался. Он завидовал тем, кто умер быстро и легко. Будь он послабее, потолще - он ушел бы вместе со всеми под воду. О, эта участь теперь представлялась ему удивительно заманчивой. Он ругал, проклинал доктора, который объявил ему свой приговор. Зачем? Зачем он это сдалал? Олаф мог бы прожить еще неделю, без забот и без страха. Каждый час Олаф впадал в отчаяние, вскакивал, хватался за голову, иногда кричал, но так же он успокаивался, брал себя в руки и вновь, спокойный, достойный, выдержанный, садился рядом со мной. Он рассказывал о своей жизни, и я совершенно искренне, и сейчас я считаю так же, заверил его, что миллионы за всю жизнь не успевают попробовать и четверти того, что довелось испытать ему. И это последнее, сознательное, хотя и невольное, завершение жизни выпадает немногим.

В тот день я собрал всех его друзей. Мы не хотели портить праздник жизни, поэтому я говорил, что Олаф получил повышение: скоро отправится в Саммерсет, руководить строительством нового деревообрабатвающего завода, и нескоро вернется.

Олаф очень любил своих друзей. Они ели, рассказывали друг другу истории, спорили и пили. Я видел, как блестят его глаза, как он хохочет и опрокидывается на спинку кривого стула, как тот падает, и как веселая компания поднимает его, похлопывает по плечу, а он отшучивается, отряхивается и оправдывается. В тот вечер он был счастлив, как никогда в жизни.

И все же до последней секунды, пока не ушла последняя партия гостей, он надеялся, что вот сейчас они все вдруг замолчат, а потом снова засмеются и скажут, что это был веселый розыгрыш, что все это неправда, что и доктора они подговорили поучаствовать в этой шутке, а я ничего не знал: мог все испортить.

Но вместо того они прощались, желали ему спокойной ночи и уходили в ночь. Когда закрылась дверь, он посмотрел на меня, и я не смог выдержать его взгляда. Я оделся и вышел. Мне нужно было найти человека, с которым целый месяц мы будем сменять друг друга в отчаянном дежурстве в прокуренной гостиной.

Пшеничное Зерно

2009-11-28T19:24:02Z

Тут много будет спорного, так что не обессудьте.

64 года назад закончилась Вторая Мировая Война, днем позже закончилась и Великая Отечественная Война. Преступное руководство фашистской Германии было осуждено за многие преступления, в том числе и против человечества. Нюрнбергский процесс означил открытое, формализованное предъявление претензий к правительству, которое ценой невероятного количества жертв и растраты ресурсов десятков стран добивалась одним им до конца понятных целей, хотя у многих цели были до пошлости откровенны, и были выражены в бессмертном советском фильме "Двенадцать мгновений весны" группенфюрером СС Генрихом Мюллером: сохранить свое влияние, как на ресурсы, так и на умы - что взаимосвязано - остаться у власти.

Германия проиграла войну, и дымящиеся развалины Гамбурга и Дрездена, отчаянная жестокость победителей заставили даже тех из немцев, кто верил в Фюрера, как в Бога, понять и осознать, что выбранный ими путь был неверен. Немецкий народ был побежден - и дальнейшую историю мы с вами прекрасно знаем. Даже сегодня у немцев развит комплекс стыда за ту войну, отрицание Холокоста считается преступлением, и до сих пор продолжаются выплаты пострадавшим.

Может ли существовать народ, которому наступили на гордость, растоптали его и заставили признать свои ошибки? Народ, у которого нет национальной сверхидеи, который в тайне не мечтает поработить весь мир? Есть мнение, что не может. Я с этим мнением категорически не согласен.

Гордость немецкой нации была ущемлена после Первой Мировой войны, когда немцев унизили и заставили жить в бедности. Тогда они вытерпели, сумели выжить, лишения мобилизовали их силы, сплотили и консолидировали народ Германии - и эта прогрессирующая болезненность нашла в конце концов свое выражение во Второй Мировой Войне.

Второй раз Германия выплеснула свою идею, свой патриотизм и национализм на внешний мир. Кровью плеснула щедро. Второй раз бледнолицый наступил на грабли. Не буду вдаваться в подробности заключенных мирных договоров и о том, что союзники тоже осознали, что нельзя душить государство - если оно выживет, то ответит сторицей.

Гордость немецкой нации была забита и уползла в темную нору. Но проснулась совесть нации. Германия - страна, в которой совесть возведена в ранг национальной идеи. Конечно, и там не обходится без людей, мыслящих категориями человеческого ресурса, и все же Германия, проиграв войну, обеспечила себе сегодняшнее благосостояние.

А Россия войну выиграла, а будущее - проиграла.

Тем, кто не согласен с тем, что Сталинский режим был не менее, а возможно, и более, преступным, чем Гитлеровский - скатерть дорога. То, что творилось на территории СССР, не было даже в кровавой Германии. Многое было: были концентрационные лагеря, было уничтожение несогласных и даже целого народа - но не народов! - и не было, например, Голодомора.

Сталинский режим имел к концу войны самую сильную армию на земле - и потому не мог быть судим. И я рад за Украину, которая осознала эту простую истину: кто извиняется, кто признает свою вину - тот не презренный подколодный гад, неспособный защитить свои достоинство и честь, а человек, очищающий свою душу от скверны и грязи, простите за пафос. Украинское руководство сегодня не может судить весь режим СССР: им ведь придется столкнуться с нашим правительством, которое попускает восстановление сталинской памяти в метро, напоминая всем, что нам наплевать на миллионы безвинно убиенных, что для нас важнее национальная гордость и самосознание, а так как сегодня у нас не осталось ничего, кроме истории, то мы будем ставить на нее.

Зато Украина способна признать, что и на ее территории жили скоты - и она, хотя и понимает, откуда все это дерьмо шло, что решения принимались все же в Кремле, но Украина будет судить руководителей УССР, устроивших геноцид собственного народа, Голодомор. Усатого заказчика этого убийства миллионов людей Украина судить не сможет пока - но она чувствует в себе потребность, как цивилизованная страна, как страна, все сильнее приближающаяся к европейской по духу и форме, осознать свои ошибки, отрефлексировать их, чтобы стать чище. Чтобы суметь вступить в новую эпоху своей государственности - а без ясного и общего, подчеркиваю, официально закрепленного, понимания своей истории это едва ли возможно.

У нас, как известно, до сих пор продолжается гражданская война 17 года. У нас нет в обществе единого понимания этого события, и общество разделено на тех, кто за красных и тех, кто за белых, и тех, кто понимает обе стороны - но в равной степени мы находимся в плену у своей истории. Вместо того, чтобы раз и навсегда решить эти вопросы - и двинуться дальше, у нас идут идиотские споры о том, кто был Сталин - убийца или талантливый менеджер? - общество больно шизофренией.

Этот. Вопрос. Надо. Решить.

Просто для того, чтобы осознать, что есть на самом деле путинский режим, чтобы понять, государство для человека или человек для государства - ведь у нас даже таких основополагающих не обозначено пониманий.

Патриотизм, говноедизм - куда может прийти человек, который не понимает, куда ему надо идти? Не знаю, может быть, под машину. Консервативная модернизация! Твою мать! Сталин - демократ, Бог есть морковку, корова есть любовь, насколько нужно далеко зайти в полнейшем непонимании происходящего, и будущего и прошедшего, чтобы сморозить такое!? Дебиликон.

Грузия. Страна, в которой перестали брать взятки. В которой руководство аналога МВД строит новые здания для своего ведомства - внимание! - прозрачными. Они стеклянные. И снаружи, с улицы, видно, что делается внутри. Метафора более чем прозрачная. Меньше, чем за десять лет, страна полностью преобразилась. Она стремительно рвется вверх по уровню коррупции. Грузия, где похищались средь бела дня люди, где не было света в столице, и продолжать можно еще долго.

Еще одна страна, имеющая напряженные отношения с Россией, и надо же - видимо, совпадение, тоже идущая на сближение с Запапдом как в экономико-политическом, так и в культурологическом отношении. Как верно заметила Юлия Латынина, есть закон развития, в том числе и общественного. Вот он добрался до Грузии - и она отмылась. Не без потрясений - несколько десятков тысяч людей уволены из органов. В общем, правительство страны решительно подошло к процессу "модернизации", и почему-то не говорило ни о термоядерных двигателях, ни о нанотехнологиях, ни о смене часовых поясов, ни о еплане Путина. И есть у меня подозрение, что Грузия довольно скоро станет приличной, цветущей страной. И Украина, ставшая по-настоящему демократической, о чем свидетельствует реальная, а не липово-марионеточная, внутренняя политика, тоже имеет все шансы присоединиться к европейскому благосостоянию.

Далее. Тем, кто считает, что жизнь и благосостояние человека - не первоочередные ценности для общетсва - то же самое, скатертью дорожка. Постепенно сокращаем и без того неширокий круг читающих.

А закончу я коротко. И Грузия, и Украина - страны по размеру небольшие. Как и страны европы. Как и штаты в США, объединенные, конечно, в до сих пор еще самую мощную державу мира, но все же имеющие различное законодательство, позволяющее одним штатам иметь смертную казнь как высшую меру наказания - а другим не иметь. Демократия. Как-то вот так получается, что демократия развита в небольших государствах. Вот, например, Швейцария - о ее системе государства иначе как с восхищением и говорить-то мне, русскому либералу, не приходится.

На Китай смотреть пока рано. Да, растет, да, развивается, но, по правде говоря, повышается его общее значение в мире, в первую очередь, и только во вторую - положение самих китайцев. Например, в Китае нет пенсий. И, полагаю, и это не только мое мнение, что такая социальная политика Китаю еще аукнется. Гораздо интереснее Индия, но она мне, видимо, потому и интереснаа, что я о ней знаю немного.

А в остальном, кажется, посыл ясен.

Россия может победить и завоевать себе будущее. И сделать это быстро, и консолидировать общество. Но вот по теории игр неплохо было бы иметь здоровую, мощную конкуренцию - а не покупателей, потребителей наших природных ресурсов, заполоняющими своими нефтедолларами Российскую Федерацию, как золотоносные корабли Нового Света - Испанию (к чему это привело, тоже все помнят, хотя и не имели удовольствия быть участниками тех знаменательных событий. Но у нас с вами прекрасный шанс посмотреть на то же самое - но на примере России). Деньги есть, потребление растет, а производство постепенно укладывается в могилку и отдает концы.

Короче, как для Германии было ужасной перспективой поражение в WWII, так для России сегодня может быть ужасно распадение ее на части. А я вот думаю - что если этот монстр, несоместимый в своем размере, расстояниях, диссонансе производства и потребления, развалится, то люди - а они у нас есть, они реально существуют, только убеждены, что от них ничего не зависит - поймут, что их будущее зависит только от них, и вот тогда здоровая конкуренция позволит наконец всерьез заняться определением своего места в новом мире.

Правда, как это может произойти - ума не приложу. Но как человек, любящий свою страну, я бы желал ей такого продолжения жизни. Как мать, она будет жить в крови своих детей. И снова прощайте за пафос.

Званый Ужин

2009-11-24T12:10:47Z

Квинт был в гневе. Но знал об этом он один. Квинт – политик, с ранних лет учился показывать только то, что ему нужно было. Он никогда не говорил правды – он выражал мнение, с которым согласно большинство. Он не улыбался – он располагал к себе окружение. Он не повышал голос – он акцентировал на себе внимание.

Ночь. Тысячелетний лес. Воет ветер, скрип стволов, шелест опадающих листьев. Широкая каменная дорога раздвигает деревья, медленно течет вперед. Высокая железная ограда черными пиками врезается в небо. Искусственный сад, раскинувшийся на милю. Фонтаны отключены, большая, полная луна отражается в пруде, птицы с обрезанными крыльями спят. Мертвенно-бледный ночной пейзаж неподвижен, подавленная природа благоговейно застыла перед огромной, без стеснения возведенной над землей усадьбой. Светом сотен свечей горят десятки окон, освещают черную пустоту. В обеденной зале уже все готово к позднему ужину, блюда расставлены, бокалы наполнены, слуги стоят у стен, гости ждут хозяина, шепотом развлекая друг друга. По длинному коридору, идущему из залы, тянется красная ковровая дорожка, богато окаймленная золотом, и упирается в крепкую дубовую дверь. В небольшом кабинете стоит рабочий столик, стул задвинут. Спиной к нему стоит немолодой человек в черной форме. Он вытянулся так, словно макушкой хотел достать до стеклянной люстры, нависшей над ним. Другого освещения в комнате не было, поэтому человек этот не отбрасывал тени. В дальнем углу, до куда свет маленьких, слабых свечей почти не доставал, в кресле полулежит Квинт. Одет он в парадные одежды, камзол застегнут на все восемьдесят восемь пуговиц, пряжки на туфлях начищены и блестят золотым огнем. Руки его скрещены, голова опущена на грудь. На коленях лежит газета, она аккуратно сложена. Его глаза закрыты. Дышит он медленно, с шумом вбирая и выпуская воздух. На каменном лице – выражение невозмутимого спокойствия. Кажется, он спит. Но указательный палец, которым он постукивает себя по руке, свидетельствует о полном его сознании. Человек в форме не двигается, старается не дышать, но свет свечей пляшет на нем и создает иллюзию крупной дрожи. Наконец Квинт поднимает голову:

- Так. Эбель. Вы понимаете, к чему это может привести?
- Конечно.
- Да, я вижу. Так вот, это может привести к позору вашего мундира. Вы ведь не дурак, Эбель, у вас неплохо все получалось до этого дня. Вы не оставляли ни следов, ни врагов.
- Так точно.
Квинт морщится и отворачивается от него:
- Слушайте, освободите меня от ваших строевых замашек. Я вам не начальник, не командир и не шеф. Я ведь уже просил об этом один раз, неужели и вам нужно повторять?
- Нет. Постараюсь.
- Хорошо. Так вот, это дело вам замять не удастся. Так? – у вас в тюрьме умер человек. Небедный, не малого состояния, не малого ума. Финансист из Морровинда, если я не ошибаюсь? Молодой Стефан Хлаалу. Очень скоро все первые полосы газет будут пестрить обвинениями в ваш, Эбель, адрес. Это будет громкий вопль прессы, вы понимаете.
- Да, отлично.
- Ну, я в этом ничего хорошего не вижу. Так вот, Эбель. Рядом с нами очень скоро сотни ртов начнут говорить. И мы не сможем заткнуть их всех, не сможем опровергнуть того, что им известно. И дело ваше будет плохо. Я предлагаю вам выход.
- Слушаю.
- Нужно, чтобы они закричали. Но по другому поводу. Нам обоим известно, что господин Варес Хлаалу, адепт Трибунала, активно миссионерствует в Империале. Он знает, что этот город не имеет официальной религии, и потому позволяет себе убеждать людей в истинности лишь своей веры и своего учения. И он уже принял клятву верности Трибуналу от нескольких десятков людей, в том числе бывших служителей Храма и даже хаджитского культа огненного шара.
Политический курс, национальность, принадлежность к сообществу – все это меркнет, когда поднимается вопрос о вере. Люди религиозные очень ранимы и не терпят ударов по своим святыням. Варес Хлаалу весьма известен в Империале, он внес смуту во многие семьи города. О нем будут громко вспоминать, и снова вспыхнет антирелигиозное учение. Не думаю, чтобы кто-нибудь от этого был в проигрыше, как вы считаете, господин Эбель.
- Я думаю, вы правы, Квинт.
- Тогда можете быть свободны.

Званый ужин той ночью прошел отлично: Квинт решил угостить гостей своим лучшим вином, красным Анвилом урожая 637-го года, и Люций Юлий отметил, что ягненок особенно удался.

Время

2009-11-21T13:34:31Z

Они лежали на земле рядом. Голова ее покоилась на его руке. Он боялся пошевелиться, чтобы не потревожить ее: она могла подумать, что ему неудобно, и предложить подняться. Голова ее оказалось тяжелее, чем он думал, и с каждой минутой она давила все сильнее. Рука затекла, казалось, кровь уже не поступает в предплечье.

Оба они смотрели на черное ночное небо и на звезды, бледными голосами чуть рассеявшие тьму. Лежали уже давно, и он боялся, что ей скучно. Он стал говорить о ночных светилах, об удивительных красках и потрясающих расстояниях. Стал вспоминать, что говорили о них другие люди, древние народы, религиозные деятели и настоящие ученые.

Она долго его слушала, а потом ответила. Эти звезды давно потухли, но свет их жизни только сейчас достиг земли. Это свет погребального огня, но мы говорим о звездах, как будто они все еще живы. Загляни чуть глубже - и всюду ты найдешь лишь единый ответ. Не думай о звездах, думай о свете, рассекающем время и пространство.

Она спросила его, видит ли он созвездие водолея, и показала ему несколько светлых точек на небе. Но сколько он ни старался, он видил только свет.

bender1000 @ 2009-11-20T16:52:00

2009-11-20T09:51:48Z

Юрист инвестиционного фонда «Hermitage» Сергей Магнитский скончался в понедельник вечером в больнице следственного изолятора «Матросская Тишина». Туда он был переведен утром из СИЗО №2, более известном как Бутырка. Там он провел пять месяцев. Сергей Магнитский утверждал, что «в тюрьму сел здоровым человеком».

Как профессиональный юрист, человек педантичный и скрупулезный, он вел подробную хронику пребывания в Бутырской тюрьме. Эти записи красноречиво свидетельствуют: несмотря ни на какие реконструкции (пару лет назад в Бутырке был проведен ремонт), гуманизацию и «разгрузку» тюрем, положение в следственных изоляторах остается прежним.

В конце 2000-х в центре Москвы условия содержания в СИЗО совершенно легально можно превратить в «ненавязчивый сервис», целью которого является моральная и физическая ломка человека, чреватая инвалидностью либо летальным исходом.

В середине лета Сергей Магнитский был переведен в Бутырку. Месяцем ранее врачи «Матросской Тишины» обнаружили у него камни в почках. Был поставлен диагноз — «калькулезный холецистит». Врачи советовали «оперативное вмешательство» и непрерывное лечение. При отсутствии необходимых условий лечения подобный диагноз может характеризоваться «рвотой, тяжкими режущими болями, переходящими в непереносимые» и привести к некрозу поджелудочной железы (именно этот диагноз и сообщили адвокатам Магнитского в СИЗО).

Согласно правилам внутреннего распорядка, которыми регулируется деятельность СИЗО, медицинское обследование обязательно для каждого вновь прибывшего подследственного. По прибытии в Бутырку в медицинском обследовании Магнитскому было отказано. На неоднократные письменные и устные обращения к начальнику медчасти Бутырки, фельдшеру и администрации об ухудшении состояния здоровья, по свидетельству Сергея Магнитского, ему отвечали: «Выйдете на волю, там и полечитесь, тут вам никто не обязан ничего предоставлять».

В августе состояние его здоровья ухудшилось настолько, что он «не мог даже лежать». Тем не менее в проведении планового медицинского обследования ему по-прежнему отказывали, ссылаясь на «проблемы с транспортом и конвоем». А следователь по делу майор юстиции Сильченко уведомил о полном отказе на ходатайство о проведении УЗИ, сославшись на то, что «действующее законодательство не возлагает на следователя обязанность контролировать состояние здоровья содержащихся под следствием подозреваемых».

Однако для других оперативных действий проблем подобного рода никогда не возникало. За время пребывания в Бутырке Магнитского неоднократно вывозили на судебные слушания или же для продления срока содержания под стражей, не считая «свиданий» со следователем.

Во всех остальных свиданиях ему было отказано. Он не мог не только видеться с родственниками, но и практически оставался с ними без связи: «письма часто терялись», встречи с адвокатами были затруднены. «Из-за огромных очередей адвокатам ни разу не удалось попасть со мной на свидание раньше 15.00, а обычно с ними удается встретиться в 16.00 или 16.30. При этом в 17.30 сотрудники СИЗО начинают требовать прекратить свидания».

В своих записях Магнитский отмечает: «по сравнению с СИЗО №5 и «Матросской Тишиной», где он содержался ранее, в Бутырском СИЗО он «повергся более строгим условиям содержания». Он затрагивает многие проблемы, о которых давно говорят правозащитники, например, условия доставки заключенных на судебные слушания или антисанитария, царящая в камерах. Мы приводим некоторые выдержки из его многостраничного тюремного отчета:

«Для перевозки заключенных используют машины примерно 3,2 метра длиной, 1,2 шириной и около 1,5 высотой. Машина для перевозки заключенных, как говорят, рассчитана на 15 человек, помещают до 18, так что некоторым приходится ехать стоя, согнувшись в неудобной позе. Путь от тюрьмы до суда занимает около часа. В один из дней мне пришлось провести в такой машине 1 час утром и 4,5 вечером».

Все это время заключенные остаются без еды и питья.

«Из камер выводят до завтрака. Заключенным выдаются сухие пайки, однако воспользоваться ими невозможно, так как в суде не выдают кипяток, необходимый для заваривания сухих супов и каш, ссылаясь на то, что у них нет чайника. Однако я видел чайник в конвоирном помещении суда. После суда заключенные попадают в камеру обычно в 23.00, то есть уже после ужина. Получается, что между приемами горячей пищи проходит 38 часов. Если же судебные заседания длятся несколько дней подряд, то этот интервал может увеличиться. Особенно это касается тех, у кого судебные заседания длятся по нескольку дней подряд. В один из дней я просил судью Криворучко предоставить мне кипяток, он отказал, сославшись на то, что это не является обязанностью суда».

Сергей Магнитский неоднократно писал жалобы и ходатайства к администрации Бутырки. Только с июля по сентябрь, согласно отчету, их было пятьдесят три. Большинство из жалоб «было проигнорировано». Более того, чем больше было ходатайств, тем более невыносимыми становились условия содержания.

За пять месяцев, по свидетельству его друзей, Магнитскому не давали покоя ни в одной из камер. «Он даже не успевал распаковать вещи, его тут же перебрасывали в другую камеру к новым уголовникам», — говорит один из его знакомых.

«1 сентября я подал жалобу на отсутствие горячей воды, — пишет Магнитский, — реакция была незамедлительна. В тот же день меня перевели в камеру №59, где условия содержания оказались намного хуже».

Несколько дней Сергей Магнитский находился в камере по щиколотку затопленной сточными водами.

«Нам приходилось передвигаться по кроватям как обезьянам. На все жалобы администрация отмалчивалась. Даже пришедший спустя сутки сантехник возмущался условиями, в которых нам приходилось находиться. Перевели нас в другую камеру только спустя 35 часов после прорыва канализации».

«В камере №35 не было стекол, в камере №61 даже оконных рам. Мы подали жалобу на то, что из-за холода мы все простудились. Оконные рамы были вставлены спустя 10 дней. Окна оказались одинарными и мы понимали, что с наступлением холодов они нас не спасут».

После очередных жалоб об отсутствии горячей воды и окон «10 сентября примерно в 11 меня вывели из камеры и отвели в сборное отделение, сказав, что повезут то ли в суд, то ли к следователю. Весь день я провел в сборном отделении без пищи и доступа к питьевой воде, но в этот день меня так никуда не повезли. В камеру я был возвращен только в 19.30, пропустив обед и ужин, и что самое главное, душ (положенный строго по графику раз в неделю. — И.Г.)».

Сборное отделение, это вообще отдельная тема колоний и изоляторов. Вот как описывает Бутырскую «сборку» Сергей Магнитский: «В камеру сборного отделения площадью 20-22 метра без окон и вентиляции могут поместить 70 человек, так что не только присесть, но и стоять бывает негде. Многие курят, дышать очень трудно, в камере есть туалет никак не огороженный от остальной части».

Несмотря на этот тюремный отчет, наличие жалоб, ходатайств, обращений к генпрокурору и Следственный комитет о «неоказании медицинской помощи и бесчеловечных условиях содержания», официальные лица не спешат комментировать причины смерти Магнитского. Представитель Следственного комитета при МВД Ирина Дудукина настойчиво отрицает «наличие жалоб в уголовном деле» и утверждает, что подследственный умер в «результате острой сердечно-сосудистой недостаточности».

Пирамида

2009-11-19T16:03:30Z

Люди спят. Ночь теплая, многие лежат прямо на земле. Вечерние костры, на которых готовили ужин, еще не все потухли, у одного из них сидит четверо молодых ребят. Они тоже, как и сотни других, строят пирамиду. Оплата хорошая, за месяц тут можно заработать больше, чем в провинции – за полгода. Не каждому по силам с утра до ночи носить камни, обтесывать их, поднимать, укладывать. Рабочих мест гораздо меньше, чем желающих их занять. Никто не планирует оставаться здесь надолго. Дома ждут родные. Дома жизнь, свобода и чистое небо над головой. А тут – пирамида, они должны ее строить, потому что им удалось получить эту работу, и было бы глупо оставить ее.

Большая часть местных жителей относится к этой стройке как к одной из идей, пригарцевавших во взбаламученный мозг Императора, но многим этот проект поперек горла стоит.

Кому-то не нравится, что слишком часто меняется состав рабочих. Каждому новому приходится долго объяснять суть общей системы, законы сцепления одних камней с другими, характеристики материалов и многое другое. На это тратиться много времени, но это не главное: хуже всего то, что почти все строители не заинтересованы в успешном завершении этого возведения. Они приезжают сюда на заработки, вкалывают, как проклятые, но по большей части лишь для того, чтобы в конце своего срока продемонстрировать остальным, какую часть работы они сделали. А ведь под внешней оболочкой могут скрываться дыры, недочеты, ошибки. Для пришельцев, взявшихся, как и их предшественники, за стройку, определяющим является только последний, внешний слой. Как его воспримут те, кто не видел подоплеки, кто живет за пределами стройки, и кто заботиться только о том, что из его окна был приличествующий его положению и месту вид. Не лучше бы было набрать больше рабочих, пусть работают медленно, но верно. Спокойно, никуда не спеша с отчетами и докладами о проделанной работе. Пусть основательно подойдут к решению проблем, стоявших перед архитекторами, а теперь неожиданно возникших перед ними.

А один из бригадиров несколько месяцев назад предлагал решить эту проблему другим образом, противоположным. Он решил предоставить информацию, вместе со всеми чертежами, планами и сроками и прочим, в местную газету, которая выпустила бы ее широким тиражом, и любой гражданин Империи мог бы ознакомиться с ней и, отправляясь на стройку, уже ясно представлял, что его нужно делать. Но эта идея была осуждена, как и ее автор: его обвинили в хищении чертежей, и несмотря на то, что чертежи-то все остались на месте, его осудили на двадцать лет каторжных работ. Конечно, проект пирамиды – это очень амбициозная задача, и руководители его не могли позволить себе никаких отклонений от первоначального курса.

Другие жители возмущены тем, что их город заполонили мерзкие инородцы: черные выходцы из Хамеерфелла, скользкие саламандры, хаджиты, чья шерсть весной летает по всему городу вместе с тополиным пухом. Плохо то, что они выполняют эту работу, а не граждане метрополии. Хотя имперцы и признают, что за это не взялись бы – у них свои источники дохода. И все же угроза экспансии дешевой рабочей силы из провинции стоит остро, как никогда. То, что сейчас они заняты на стройке, не говорит о том, что они не торгуют, не занимаются бизнесом, и, наконец, скоро не начнут занимать руководящие должности.

Кирк Молот даже ратует за введение законопроекта, по которому всем нелюдям будет запрещено пересекать границу Киродила под страхом каторжных работ. Кирк долгое время служил помощником начальника банка Киродила, пока его место не занял Жозеф Зог – бретонец из Высокогорья, молодой успешный промышленник. Кирк убежден, что его лишили заработка несправедливо, и инородцы должны поплатиться за свою наглость.

Третьи считают, что сама идея возвеличивания этой пирамиды порочна и не может привести ни к чему хорошему. Ведь строители все – из других провинций, со своей культурой, своими особенностями. Эта инаковость не сможет не отразиться на облике всего города. Вот увидите, говорят они: когда пирамида будет построена, вы увидите, каким кичливым калейдоскопом она будет торчать посреди Империала – но духу у родителей этой безумной идеи не достанет на то, чтобы ее уничтожить: денежки-то уже будут за нее заплачены. Многие, впрочем, говорят, что здание Университета, построенное больше ста лет практически только из железа и бетона, тоже совершенно не вписывалось в образ города, но теперь считается его главным символом. Времена меняются – образы меняются вместе с ними. Не совсем понятно, почему из-за этого надо так волноваться.

Девять лет назад Торговая Миссия Метрополии предложила Императору установить на главной площади столицы эту пирамиду, которая объединит в себе прошлое и будущее Империи. С одной стороны, эта дань традиции предкам, имевшим обыкновение хоронить своих королей в гробницах в форме пирамид. С другой стороны, это величественное сооружение покажет всему миру, до чего наконец доросли возможности рода человеческого, если он может построить такого гиганта. Даже боги содрогнутся от мощи, силы и духа этой пирамиды, призванной открыть новую эру Империи, эпоху богатства и процветания – это с третьей стороны. Здание станет основным торговым центром Империи, где не будет никаких товаров, но только бумаги, многочисленные офисы, банки, биржи и другие полезные для поддержания товарного оборота в Империи заведения. С четвертой стороны, пирамида станет центром культурного единения народов, населяющих Империю, позволит им всем собираться в ее залах и вести свои дела, а ничто не может быть большим стимулом к пониманию и уважению чужих нравственных законов, морали, понятий чести и традиций, как материальная заинтересованность в успешном заключении сделки.

Костер потух. Даже тлеющих угольков не видно, только струйки дыма медленно поднимаются к небу и где-то далеко сливаются с тьмой ночи. Уже почти утро, на востоке занимается заря, лучи солнца освещают облака на горизонте. Четверо молодых людей спят. Скоро рассвет, но они его не увидят.

Всадник

2009-11-18T05:02:10Z

Жокейский клуб был частью его жизни. Он хорошо помнил славные дни молодости, когда по утрам они рассекали туман, врезались в воздух, ветки секли по лицам гордецов, не желавших кланяться деревцам в роще. Как ученику ему положено было носить зеленый костюм, и он надевал его без смущения, ведь через десять лет, он был уверен, он сам будет тренировать молодых дворян, как следует вести лошадь, как за ней ухаживать, как сделать ее частью своего тела. Всадники должны видеть в своем командире первого из первых, и нет ничего важнее, чем безупречное верховодство своим конем.

Публий уже в семнадцать лет удивлял знатоков своей манерой обращения с животным. Казалось, у него нет техники, но он справлялся с любым скакуном. Он не притворялся, что разговаривает с ними, не прикармливал их и не холил. Все эти приемы для безвольных дураков, не способных на настоящую скачку. Наездник и лошадь – не друзья и не враги, не товарищи и не конкуренты. Те, кто воспринимают верховую езду как труд – ростовщики. Как борьбу – слабаки. Как работу – нищие.

Публий понимал скачку единственно возможным в его мире занятием: искусством. Как скрипач, он поводил шпорами по незащищенному телу лошади, прекрасно зная, в каком месте она испытывает боль, а в каком – наслаждение. Он мог без жалости оцарапать кожу на бедрах или ударить возбуждающим аккордом по ребрам. Он чувствовал коней, наслаждался их характером, играл с их чувствами, никогда не позволял привыкнуть, понять его симфонию, всегда держал струны сухожилий в напряжении, чутко вслушивался в дыхание, подхватывал настроение и швырял из стороны в сторону: от страха, ужаса – в отчаянную эйфорию радости. Он танцевал на ней, дыханием и сердцем пытаясь приблизиться к ее ритму, прижимался к ней и отталкивал, поводил рукой – и она шла под нее, наслаждаясь волей и страстью своего партнера. Вальс взметался к мазурке, полька выколачивала столпы пыли из-под копыт, легкой кадрилью он спокойно останавливал пляску. Лучше всего было ездить летом. Жарко, душно, дышать тяжело. Он впивался глазами в пот, оседающий на теле, – неуловимые оттенки цвета рассказывали ему о состоянии его холста – жадно вдыхал запахи, исходившие от него. Слепцы воротят нос от вони, но Публий, осклабившись, распахнув взгляд, читал ее, как инструкцию. Его картина жила своей жизнью, но он должен был несколькими мазками заставить ее изменить все ее содержание, весь смысл ее существования. Они вдвоем должны быть неразделимым, единственным настоящим шедевром.

-- -- --

Так давно это было. Ему тридцать семь лет. Скольких Драконов он уже взрастил? А скольких схоронили недружелюбные земли восточных провинций? Публий не был сентиментален – он без грусти читал сообщения о гибели своих учеников. Он дал им все, что мог. Из жизни их рвали не по его вине, и он не расстраивался. Сложнее было говорить прощальные речи: с каждым годом он ощущал все больше фальши в них, понимая, что провожает их без сожаления, и стыдился своей черствости. Оратором он был неплохим: ему удавалось оставаться один на один со своей совестью, с ней он объяснялся коротко и ясно.

Публий все еще считался одним из лучших, но терпеть это позорное “один из” было тяжелой мукой. Всякая похвала с мясом вырывала воспоминания, и теперь ему приходилось владеть собой, чтобы оставаться великим, полным достоинства, восхищающим и вдохновляющим, но уже не способным взлетать к небесам своих мелодий.

Каждой жизни свой удел, уделу – срок, сроку – час. Публий ждал своего часа и знал, что наступит он очень скоро. Больше всего он боялся не самого момента, когда не сможет легко и изящно вспрыгнуть на спину лошади, но того, что у него не достанет силы воли признать этот прыжок скверным – и до самого позорного конца он будет повторять: «ну что же, не так плохо. По крайней мере, не хуже, чем в прошлый раз». Однажды он видел, как лебедь несется к земле с единственной достойной его целью, и сам он недавно поднялся на Холм. Оттуда можно было с открытыми глазами заявить всему миру о своем не угасшем величии, но он не захотел, или не смог – в таких вещах нет разницы меж этими словами.

Публий сидит перед камином, языки пламени сполохами мажут его лицо, глаза полузакрыты, он устал, он отдыхает. Рядом с ним сидит Марк, талантливый полководец, Дракон Легиона метрополии, они с ним начинали в одном эскадроне, и вот они снова вместе. Чуть поодаль устроился на диване старик Смоллетт: давно ушел в отставку, и теперь радуется всякий раз, когда видит в газете упоминание о себе. Еще несколько тел, полных прошлого, расположились у столика с закусками.

Разговор не клеится, каждый норовит посоревноваться с другими в красоте и стройности монолога, только экспрессией которого и можно еще заставить слушать собравшихся здесь людей. Молча ждут члены клуба своей очереди выступить перед глухими своими товарищами и с трудом скрывают скуку. У них большой опыт, но и глаз наметан: подбородок немного дрожит, глаза чуть щурятся – тщатся незаметно зевнуть, не скрываясь за рукой: оскорблять здесь уже некого, но можно обидеть. А страшнее всего – понимание этой свистопляски эгоцентризма каждым из гостей, пришедших скоротать очередной из бесконечных вечеров надвигающейся зимы.

Густая волна отвращения накатывается на Публия, презрением к себе и окружающим покрывается, вздымается его тело.
- Послушайте, друзья мои!
- Господин Публий, вы позволите мне закончить?
- Катитесь к черту, Болл, дайте мне сказать – седой чиновник оторопело замер. – я скажу лишь несколько слов. Вот наш Жокейский Клуб – престижнейшее место в Империале. Миллионы знают о его существовании, но лишь тысячи стремятся в него попасть, а всего нас чуть больше сотни. Но несмотря на все это, у вас никогда не возникало такой вот простой мысли: я вас всех ненавижу! Каждой клеткой своего тела, я дышу сейчас одним лишь чувством ненависти к вам ко всем. Ведь я общаюсь с вами, старые вы пердуны, только потому, что все остальные – еще хуже. Еще ниже, еще тупее, еще страшнее, еще гаже. Вас это нисколько не оправдывает. Даже наоборот: вы – та самая клоака, до которой у меня хватило духа опуститься. Выше уже нельзя, но и ниже невозможно. И я терплю эту вонь прошлого, хотя и тошно, и держусь на расстоянии от вас, боюсь посмотреть вам в глаза и увидеть там отражение своей пустоты. Вы – самое страшное мое проклятье. Я молю Богов, чтобы поскорее наступил великий день! День моего очищения и моей свободы, когда я перестану нуждаться в ваших гнилых харях и одобрительном кривлянии душ. Однажды я просто услышу тишину и пойму, что она радует меня, а не пугает, как обычно. Очень скоро, я надеюсь, перестану зависеть от общества вообще – и тогда уеду к себе в поместье и буду спокойно доживать там свои дни, в чистоте и чести.

То-то будет времечко.

В траве

2009-11-17T13:32:35Z

Пить хотелось страшно.

Он лежал в грязи, метрах в двадцати от покинутого костра. Солдаты ушли и оставили там оружие, припасы и фляги. С водой. Луна была полной, окрестности свинцовым сиянием давили Гонора, и он не мог подняться.

Наверное, они не убили бы его - им запрещено - но избить могли. И он прекрасно понимал, что это его последний шанс, что нужно во что бы то ни стало сейчас встать и идти. Царапины вен в глазах, серое лицо утратило живость. Улыбка, прищур - от всякого сжатия сухая кожа трещала, и боль все глубже погружалсь в него.

Невыносимо.

Он не мог заставить себя подняться, броситься к костру, схватить флягу и бежать с ней. Десятки раз он в подробностях представлял себе это: вот он несется быстрее ветра, а крики окраденных затихают в серебрянной ночи, он падает возле широкого дуба и лежит спокойно, не двигаясь, вслушиваясь в ночную жизнь леса. Он уже давно лежал в траве и чувствовал эту гармонию природы.

Тихим шорохом челюстей впивается гусеница в зеленый лист, отрывает сочный кусок и рывками уходит в убежище, страшась тех, кто видит в ней лишь энергию. Стрекот жаждущих бессмертия разрывает тишину и казнит тех из них, кто забыл об укрытии. Ночные питты неслышно и стремительно пикируют к темнеющему пятнышку насекомого, мощным клювом переламывают ему хребет и тут же получают смертельный удар лапой. За ним второй - и хорёк впивается в голову птице, высасывает мозг. Ужасом скошено лицо природы, соединившей жизнь и смерть.

Гонор сотый раз смотрел на флягу с влагой, но не мог к ней прикоснуться. Он не боялся сапогов легионеров - его били с детства. Жажда была невозможной, он выл бы, но воздух бритвой вспарывал пересохшее горло. Несколько шагов - и он был бы спасен. Он мог выпить их воду - и сбежать. Наверное, они поймали бы его, но и смерти он уже не боялся. Много лет назад Гонор договорился с ней и со своим инстинктом.

Но все равно он не мог подняться от страха.

-- -- --

Очнулся он много позже. Ему лили воду на лицо. Солдаты склонились над ним.
- Много пить не давай , желудок ему попортишь.
- Очнулся.
- Да, братец, это просто чудо, что мы тебя нашли.
- Очухивайся потихоньку, пей понемножку.
- Сейчас Курт носилки закончит - отнесем тебя в лагерь, там тебя выходят, на ноги поставят, не переживай.

Фляга опустела, но жизнь продолжалась.

Праздник Жизни

2009-11-12T12:39:14Z

Сегодня праздник жизни. Сегодня началась эпоха нравственности, человечности, гуманности. Восторженные толпы встречают своего Императора: не с победой явился он, но с триумфом. Тысячи лет цивилизации выживали одним лишь животным законом: око за око, зуб за зуб. Люди убивали тех, кто причинил им боль, отрубали руки тем, кто крал, отрезали языки тем, кто обманывал. Времена меняются, а вместе с ними – и облик человечества. Эпоха Незыблемого Спокойствия вступила в свои права сто лет назад и всколыхнула сознание нации кровавым цветком благополучия Империи. С тех пор многое изменилось, и никого не казнят больше ни за какие преступления. Люди осознали, что враги их демонами сомнений и неведения живут в умах их.

Уриель Септим в 707 году отменил всякие казни на территории Империи, чтобы понять, благо это для нас – или великое зло. Его уж давно нет с нами, но пятьдесят лет, им определенные в срок, на исходе. Тысячи писем идут в канцелярию Императора, сотни диспутов ведутся ежедневно во всех уголках Империи. Высокогорье и Саммерсет требуют вечной отмены смертной казни, и угрожают прекратить льготные поставки товаров в метрополию.

Где та сила, способная отсечь голову всякому, кто посмеет поднять ее выше пыли дорожной? Где тот, кто сумеет противостоять зарвавшимся анархистам, не способным отличить добро от зла, а лекарство – от яда? Где карающий меч справедливости, кровью стирающий сомнения и тревоги подданных его? Нет ответа.

В страхе дрожат слабосильные твари, знающие вину свою перед Империей и признающие себя виновными одним лишь словом: «против». В ужас приводит их мысль о том, что брата, ему незнакомого, могут лишить жизни за проступки, которым нет и не может быть оправдания. Нелепы их доводы, смешны оправдания.

«Не мы даем жизнь человеку – не нам и отбирать ее. Недопустима смертная казнь, ведь может судья ошибиться» - презренная диалектика. Слова женоподобной твари. Кто, если не человек, дарует жизнь сыну своему? – и кому, как не человеку, лишать ее? И не судья ведь дает человеку свободу – но может ее лишить, и может ошибиться, и послать на рудники на веки вечные, пока не искупит тот вины своей. Осужденный без вины, вознегодует и злоумышлять будет против Империи – и значит, судья не ошибся.

Множество их топчет землю Империи. Тех, кто власть обвиняет в коррупции, но сам же крадет в своем управлении, и сам же предлагает взятки. Тех, кто оды возносит великой свободе, а сам любого, кто иначе считает, готов задушить. Тех, кто на словах хочет сбросить бремя Империи, а сам спит и видит, как народами управлять. Тех, кто увидеть мечтает пламя пожара над дворцом Императора. Тех, кто желает разрушить сословный конфликт, подорвать основы государства и бросить его в пучину свободы, несущую лишь боль и смерть.

Но все они сегодня унижены. Все те, кто в страхе живет, кому руки Империи чудятся в крови испачканными – все они сегодня молчат, и тяжело их молчание, тягостно.

Сегодня праздник жизни. Триумф Императора Аврелия Септима. Нет больше казней, нет высшей кары за преступления. Вы – те, кто Империю винил в пороках – берите свои слова назад! Мы живем в государстве истинных свобод и великой справедливости!

"Космология"

2009-11-11T14:42:12Z

22-го дня месяца Первого Зерна
Наткнулись на дикое племя хаджитов. Кошки вели себя миролбиво и гостеприимно приняли нас в своем поселении. Их здесь, на первый взгляд, почти две сотни особей.

26-го дня месяца Первого Зерна
Продолжаем общаться с племенем. Наибольший интерес вызывают местное отношение к религиозным обрядам и ритуалам. Пока что нам не удалось удостовериться в этом (большую часть времени мы тратим на согласование терминов), но кажется, будто их вера не имеет никакой связи с культами и религиями, принятыми у известных нам народов.

30-го дня месяца Первого Зерна
Мы рассказали вождю племени о наших представлениях о мире. Кажется, он довольно скептически отнесся к ним и сказал примерно следующее: "Вы хотите заставить поверить нас в то, что наш мир был создан каким-то существом, которого никто никогда не видел. И что небесные светила - это дырки, ведущие в другие миры, через которые вы получаете энергию для заклинаний. А луны - это Боги, как вы из называете. А черное небо ночью - это отражение параллельного мира. Послушайте, мы ведь разумны, не надо оскорблять нас подобной чушью. Рассказывайте это своим детям".

31-го дня месяца Первого Зерна
Шаман племени действительно продемонстрировал нам свои магические способности, сумев взглядом поджечь палку. Это вызвало некоторое беспокойство в группе, ведь шаман уверял, что никогда не обращался ни к Богам, ни к Звездам за помощью, а только использовал то, что было заложено в нем самом.

3-го дня месяца Руки Дождя
Мы отправляемся дальше, и оставили в племени Оттавия Варена как представителя Храма.

--

Сами мы до сих пор не можем без смеха вспоминать космологию, что поведали нам эти хаджиты. По из мнению, наш мир - это огромный кусок грязи, земли, который крутится вокруг своей оси и с немыслимой скоростью (за одну секунду он преодолевает расстояние, в несколько раз превышающее всю длину нашего мира) носится вокруг огромного огненного шара, на котором постоянно происходят страшные взрывы, одного из которых хватило бы, чтобы уничтожить наш мир. Но мир наш летает на очень большом от него расстоянии, и поэтому взрывы не уничтожают нас, а только греют и не дают замерзнуть. Смена дня и ночи, по мнению этих дикарей, - это то, какой стороной поворачивается этот комок грязи к огненному шару, Солнцу - верховному Богу нашему - днем та сторона комка, на которой живем мы, повернута к нему, а ночью - от него.

Еще шаман рассказал, что звезды в небе - это такие же огненные шары, но находятся они на расстоянии, в тысячи и миллионы раз превышающие расстояние комка грязи от нашего Солнца. И что возле кажого из них - тоже летают комки грязи, но на них нет жизни, потому что только наш комок - избранный. А весь мир родился из микроскопической частицы, которая тоже взорвалась и все еще разлетается в разные стороны.

В общем, я рад, что Храм все-таки добрался до этой Богом забытой земли, и очень скоро нам удастся разрушить эти сумасшедшие верования несчастных котов. Большего бреда я, наверное, не слыхал за всю свою жизнь.

Огромный шар, в котором взрывается непонятно что... вот ведь чушь.

Аллергия

2009-11-07T14:19:08Z

Дверь закрылась. Вернее, захлопнулась с такой силой, что Стен пожалел о своем недальновидном решении установить ее так, чтобы она открывалась наружу. Конечно, это соответстовало правилам противопожарной безопасности, но сейчас его больше беспокоил звон, стоящий в ушах. Так из его дома еще никто не уходил. И больше никогда не уйдет.
Он заметил, что у него дрожат руки. Верный признак агрессивного нервного напряжения, такое с ним случалось нечасто. Но и не редко: жизнь пульсирует потихоньку, потоки мыслей проносятся из наблюдений в суждения, и общее впечатление от своего места в организме сменялось с менее серого на более серое и наоборот.
Стен вспоминал отрывки разговора.

-- -- --
- Черная полоса в жизни - это когда тебя захватывает твердое осознание: чтобы прекратить мучения, нужно немедленно встать и пойти и записаться в Легион, чтобы там решились все твои проблемы. Там люди - профессионалы - они не мучаются вопросами о допустимости или недопустимости. Они знают, что должно, а остальное их не волнует. Погрузить свой ум и тело в их уверенные, мозолистые, мягкие руки - и освободиться от себя самого, дать себе отдохнуть, пусть тобой живут другие.

Что это? Джон говорил о безграничной пустоте? О тщетности всего сущего? О бренности мира? Ну так это все не новости, прекрасно каждому известно. Прихватила тошнота - сходи к морю, побросай камешки в воду, посмотри на детей, все пройдет. Конечно, мне нечего было ему сказать, чего он ожидал? Что я поведую ему рецепт решения всех проблем? - ну это он зря, сам себя недооценил. Про Легион он говорил очень убедительно - или он может лишь мечтать об этом, а у самого духу не достанет, чтобы встать под знамя и растворить себя в массе таких, как он? Конечно, страшно. Перестать быть личностью и стать частью.
Все это диалектика. Были бы люди разные - они не терялись бы в толпе, как не терятеся цветок на зеленой поляне. Почему, как вы думаете, нет зеленых цветков? Человек, имеющий личность, не боится стоять в толпе. Он знает, что она его не поглотит. Только тот, кто знает о собственной ничтожносте и внутреней пустоте, страшится такой судьбы - ведь ему откроется то, чего он так боится и чего не может признать.

-- -- --
- Порой совершенно невозможно смриться с происходящим, наплевать на то, что видишь вокруг, сделать вид, что тебя лично это не касается. Что бы ни произошло, все - что бы ты ни услышал, увидел, почувствовал, вдохнул запах - все это происходит с тобой одним, и больше ни с кем. Это твоя реальность. Отстраняться от какой-то ее части - значить лицемерить, находить оправдания и взывать к презумпции невиновности.

Нет, ну надо же, Джонни! Капитан очевидность! В Легионе не состоит, а звание имеет. Бедный маленький Джон, ведь мы с ним одного возраста, почему же у него так развит этот детский инфантилизм? Джонни, ау! Ведь все как всегда намного проще. Дело в том, откуда ты смотришь. Ты можешь участвовать в том, что происходит, а можешь не участвовать. Можешь организовывать студенческие голодовки, а можешь стоять в стороне и ждать, пока кто-нибудь другой это сделает. И тогда снова выбирать: присоединиться или отстраниться.
Но смотреть можно и иначе: это не события происходят с тобой - это ты происходишь в событии. Лишь событие имеет значение, лишь действие. Сам по себе ты не представляешь из себя ничего. Скажу погромче: ровные счетом ни-че-го. У тебя нет чувств, нет мыслей. Никто никгда не узнает о них, и они канут в бесконечность, как и все остальное - что ты не желаешь показывать. Что ты считаешь своим, а на деле это не только не принадлежит тебе, но и вовсе не существует. Событие создается из действий и создает тебя. Ты, полагающий себя ответственным за свою жизнь, первым ответчиком - ты только третий. Существующий лишь в интерпретации твоего участия в событии другими деятелями.
Представь, что ты перестал действовать - немедленно, в ту же секунду ты исчез. Да о чем я, Господи! Тебя и не было никогда.

-- -- --
Стен почесал лоб и почувствовал, что ему очень хочется чесать еще. Он посмотрел на свою руку, и с сожалением увидел, что сыпь снова захватила пространство между плечом и предплечьем, с обратной стороны локтя. Он подумал, что это нелепое место настолько нелепо, что даже не имеет собственного названия. Подлокоть? На манер подмышки.
Врач предупреждал его не расчесывать это место. Говорил, что нужно принимать лекарства и соблюдат определенную, зеленую, диету. Стен уже видеть не мог эти огурцы, капусту, лук. Иногда ему казалось, что он готов хлеб покрасить в зеленый цвет и сесть его.
Он принялся чесать. Сначала потихоньку потер ладонью, и трением приподнял себе настроение - и температуру кожи. Он принялся тереть все интенсивнее, все быстрее. Потом, разгорячившись, он пустил в дело ногти. Нажимал не сильно, но все же чувствовал, как один микроскопический волдырек за другим вспарываются, и горячая кожа, слой за слоем, слезает, сходит с него и пылью оседает на пол. Все крепче и крепче он прикладывался, все туже натягивались мышцы. Он понял, что если не прекратить чесаться - он все испортит, все старания, свои и доктора. И все-таки продолжал. Он всем сознанием своим ощущал, что прямо сейчас нужно что-то сделать, но не мог ни представить, что же, ни заставить себя сделать это. И драл кожу.
Он знал, что это действие не создаст ни события, ни его самого. Знал, что никто его не оценит и не осудит. Знал, что это действие растворится в миллионе ему подобных. Тер. Чесал. Драл. С упоением, жмурясь от боли и удовольствия, ощущая во всем мире только себя, только свою руку, только тот клочок кожи, который он страстно желал уничтожить.

Книга

2009-10-18T15:08:47Z

Эбель в задумчивости стоял у шкафа и кончиками пальцев легко трогал шершавые книжные корешки. Он уже собирался уходить, но чувствовал, что разговор не закончен. Квинт сидел в кресле и, сжав губы, пристально смотрел на гостя.
Наконец Эбель повернулся и щелкнул на прощание каблуками.
- Послушай, бог с ним, с Боллом. Что мы, из-за какого-то торгаша ругаться будем?
Квинт склонил голову набок, потом отвел глаза и шумно выдохнул:
- Забыли.
Эбель облегченно улыбнулся. Он сказал именно то, что должно было. Он хорошо знал своего друга, и не ошибся ни в словах, ни в мысли. А сохранить теплые отношения с этим человеком было важно, особенно сейчас.
- Рад. Правда, рад.
Квинт кивнул.
- И вот еще что, я смотрю, с последнего моего визита библиотека у тебя располнела.
Квинт подкатил к себе журнальный столик и развернул газету. Принесли ее утром, а уже темнело.
- Может, посоветуешь мне что-нибудь? Ты знаешь, вечно приходится ждать. Как упрется рогами иной принципал, не знаю, чем время занять.
- Возьми «Запредельную жизнь» Ковелера. – Квинт перевернул страницу. – Я, - он запнулся, отвел глаза от газеты, воткнул их в грудь Эбеля и продолжил - я никогда не видел раньше, чтобы так молодецки писали о старости. Да, так.
- Спасибо. – Поблагодарил Эбель, конечно, не за книгу, и не за краткую рекомендацию, а за то, что на прощание ему подарили еще несколько слов, и не пришлось уходить в молчании, как это часто с ним бывало, слишком часто.

И целого мира мало

2009-10-12T14:24:37Z

Дверь камеры заскрипела, солнечные лучи осветили лица, взгляды устремились в открывшийся проход. Лязгнули замки, легионер бережно подобрал оковы и втолкнул в камеру новенького. Этого человека здесь знали все.

Не так давно Венедикт опять начал в красках расписывать товарищам все то, что им прекрасно было известно и без него.

- И вот, поймете вы меня или нет, но это невыносимо! – знать, что ты ни в чем не виноват, что старался не вникать ни в какие разговоры, проходил мимо горячих листовок, переходил на другую сторону улицы, если видел впереди собрание студентов, уступал дорогу легионерам… словом, ну, старался все сделать так, чтобы тебя не заметили. И все равно! Все равно ведь зачем-то они меня сюда притащили.
Его слушают, как смотрят на огонь – без интереса, без восторгов, без сострадания, без мысли. Дни текли воском догорающей свечи: застывая, они превращались в причудливые и хрупкие конструкции пустых воспоминаний.

- А я ему говорю: господин любезный, ты меня послушай, пожалуйста, внимательно! Я в жизни своей ничего чужого не брал. Не попрошайничал. Не просил снисхождения. Закон не нарушал – никогда! Если я должен был отдать часть добра, кровью моей добытого – я отдавал.
Они слышали такие истории каждый день. Терпение, покорность и достоинство – три столпа, на которых держится рассудок людей, попавших в этот котел. Политика в собственном соку. Несколько месяцев никто не говорил с ними, никто не интересовался их состоянием. Они не видели облаков. Им приносили еду, с определенным постоянством, и Целий, бывший студиозус, привык определять время по похлебке. Он был уверен, что еду им приносят два раза в день – и не сбиваясь, отмечал на стене дни. По его подсчетам, они находились здесь уже больше полугода.

- И я говорю тогда Атернию: «слушай, Эраст, как ты смотришь на то, чтобы прокатиться в Морровинд, сделать репортаж об угрожающей активности вулкана»? А он мне: «Веня, ты если хочешь, чтоб я уехал – ты так и скажи. Мы друг друга давно знаем, не надо меня унижать вежливостью». И что я ему скажу? Ведь я же не для себя – для него! Вот где он теперь? Я – жив, здоров. Но ведь я и не прикасался к этим листкам, я только деньги давал. Я же, может быть, и не знал даже, что они там печатают.
Одно спокойствие на всех. Они уже не боялись. Им не было больно, их не морили голодом, не пытали водой. Когда все только начиналось – тогда каждый новый день был подарком, и они, боясь улыбнуться разбитыми в кровь губами, молча радовались и старались не думать о том, что через несколько минут снова придет легионер, и снова: боль и страх.

- Все это началось от ненормального Джона Болла! Все это его грязных рук дело! Когда еще мы учились с ним в Университете, я видел эту его пакость. Он старался ее скрыть, делал вид, что он свой, что тоже, с позволения сказать, за свободу.
- Вообще-то он был неплохой малый – перебил его монотонный рассказ Люций, местный правовед. – Он серьезно облегчил участь крестьян и рабочих. Болл ведь буржуа?
Разговоры велись тут нечасто. Обсуждать было нечего: они занимали весь свой мир, от края до края, и не знали, да и не желали уже знать, что происходит за пределами его двадцати квадратных метров. Но изредка память колыхалась и начинался разговор. Реже – перебранка. Еще реже – спор.

- И все-таки я думаю, он не всегда был таким. У него ведь убили дочь – а с тех пор все и пошло - а он ее любил больше жизни. И те, кто это сделал – идиоты, если думают, что террором можно добиться чего-то, кроме перемалывания плевел. Я скорее выступлю за Императора, чем за этих слабоумных.
Имя властелина земли произносили в этих стенах едва ли не чаще, чем обращались друг к другу. Кто-то проклинал его, кто-то, стеная, жаловался ему во сне, но почти все относились к нему с особенным трепетом. Они искренне верили, что Инман Септим в страшной опасности. Ведь он полководец, с большим трудом сумевший взять по праву принадлежащую ему власть. Он не политик, не правитель – его закрутят обман и интриги. И не успел он выпить Державной Влаги, как уже весь был окружен врагами. Они ухитрились втереться к нему в доверие и лгут ему, приукрашивая достижения или, наоборот, забывая о проблемах Империи.

- Мы уже тысячу раз об этом говорили. Ты полагаешь, что заправляет всем Болл. Я уверен, что это дело рук Октавия Августа. По-твоему, министр права может приказывать клинкам? Это не так. Согласен в одном: Инман все равно не знает о том, что творится.
По подсчетам Целия, они принесли друг другу клятву почти три месяца назад. Каждый твердо знал, и тем держался, что если увидит он еще когда-нибудь свет Солнца, то он доберется до Императора – и расскажет ему. Расскажет все, что знает, чтобы спасти тех, кто еще жив и ждет его справедливости.
Но сейчас взоры их были обращены на дверь. Она открылась впервые за долгие месяцы их пребывания здесь.

- Боже мой. – тихо, почти неслышно прошептал Люций. – Боже, боже, боже мой. – так он и продолжал причитать, не желая понимать то, что стояло перед ним.
Дверь захлопнулась, к ней прижался изможденный, осунувшийся человек – Джон Болл – и спокойно смотрел на тех, кем ему предстояло стать. А в это время у себя в кабинете Инман Септим Богорожденный подписывал очередной вечный приговор.

Профессор.

2009-09-29T15:32:46Z

Пустая, голая комната каменной конструкции, окон нет, крепкая дубовая дверь распахнута. Замкнутое кубическое пространство по три метра. Маленькое оконце под потолком зарешечено. Из мебели стол да два стула друг напротив друга. На столе ворох бумаг.

Слышны шаги, в дверном проеме сверкнула, отразив луч солнца, пряжка, скрепляющая папку следователя Имперской Службы Безопасности, за ней сапог. Он медленно сгибается, принимая на себя вес всего тела, и вбрасывает его в помещение. Наконец влетает голова капитана Эбеля, маленькие глазки смеются под очками, губы стиснуты, на лбу шрамы ранних морщин, и нервы лица играют ими, будто клубком ниток. Молодой человек защищен от холода кожаной курткой, обрезанной по пах. Ремень крепко сдавливает талию, выгодно представляя широкую грудь. Осанка безупречна, движения четкие, резкие. Он напоминает хороший токарный станок.

За столом мужчина лет сорока, но волосы уже покрыты сединой. Это профессор Шарн, в руке у него гусиное перо, он неуверенно крутит его в пальцах. Голова склонена перед листом бумаги, испещренном мелким почерком. Он поднимает глаза и спохватившись, поднимается.

- Ах, господин Капитан! Как я рад вас видеть! Уж заждался, так заждался! – радостно щебечет он.
Эбель быстро подходит и бьет его кулаком по лицу. Шарн валится с ног и некоторое время лежит неподвижно. Черты его преображаются: сладострастная смазливость уступает место злобному спокойствию, и сразу после того – флегматичная беспристрастность. Он приподнимается на локтях, вертит головой, находит выпавшее из рук перо, поднимается. На лице вновь искренняя радость и дружеская непосредственность.

- Ну-с, господин Капитан, приступим наконец к делу? Ох я и намаялся без вас тут, я даже не понимаю, что означает это слово – он тычет в лист – гедонистический! – громко и по слогам произносит профессор и смеется.
Нос его разбит, но он не придает этому значения, время от времени шмыгая или утирая широким рукавом проступающую кровь. Он с внимательным интересом смотрит на следователя. Тот садится напротив него.

- Понятно, господин Шарн, вы сегодня любознательный дурачок, я правильно понял? Что ж, меня это вполне устраивает. По крайней мере вы сможете выслушать ваш приговор.
- А-я-яй, приговор. Ох, господин капитан, так это досадно, но все же… все же не могу удержаться… говорите скорее, мочи больше нет терпеть! – белебердит звонкой скороговоркой Шарн.
- Послушайте, профессор, зачем вам это?

Шарн внезапно вскакивает и начинает орать на Эбеля сверху вниз. Голос его зычный, клокочущий, чуть с хрипотцой: проступает многолетний опыт командования. У неподготовленного человека волосы бы встали дыбом – в гневе Шарн оказывается страшен, мощными ударами воздуха он высекает каждое слово:
- Какой я тебе профессор, щенок! Ты как смеешь! Я таких, как ты, сотни сожрал, и тобой не подавлюсь! – после этого всплеска гнева линии лица его разглаживаются, он сразу добреет, переливчато, как соловей, смеется и садится на свое место.

- Ну что ж, профессор – так же упорно и спокойно произносит Эбель – могу сообщить сейчас. Какая разница, рано или поздно придется это сделать.
Шарн щурит глаза, будто плохо видит, и устало смотрит в капитана, уголки рта смотрят вниз, лицо покрывают многочисленные морщины. Старик. За мгновение непобедимый полководец превратился в старика.

- Капитан, никог… - начинает он, но осекается, свист его голоса переходит в хрип и он начинает кашлять. Забыл набрать воздуха, чтобы поведать следователю очередную свою вековую мудрость. Победив свой дыхательный аппарат, он продолжает – никогда не спешите и никогда не медлите, капитан. Делайте все вовремя. Не надо рано или поздно, давайте сейчас. – сипит он.
Эбель терпеливо ждал, когда Шарн доиграет своего старика.

- Итак. Вас приговорили к смертной казни. Вы убили человека. Ни за что. Он не сделал вам ничего плохого, не угрожал вам и не причинял зла, - профессор меняется во взгляде, придвигается вплотную к столу и склоняется над ним, стремясь быть ближе к капитану – у него осталась семья: жена и четверо детей, этот человек, убитый вами, был достойным сыном Империи и верно служил ей – Шарн перебивает его, но Эбель не слышит, упорно повторяя традиционное определение жертвы – в своем ведомстве. Вы совершили дурной поступок. Несмотря на ваши многочисленные заслуги перед Империей, награды от командования Легионом и положительные характеристики от ваших студентов и других преподавателей – Шарн протягивает ладонь и нежно сжимает ею руку Эбеля, тот не реагирует, он твердит давно заученный текст и не в силах остановиться – суд все же постановил казнить вас завтра на рассвете.

Шарн гладит его руку и водит взглядом из-под вульгарно прикрытых век по телу капитана.
- Капитан, вы свободны завтра вечером? – бархатом щекоча уши Эбеля, спрашивает Шарн.

Эбель подпирает голову свободной рукой и с восхищением и жалостью смотрит на профессора. Потом снимает очки и тыльной стороной ладони трет лоб. Надевает очки и вбивает трюизм Шарну меж глаз:
- Вы сумасшедший. Вы знаете это?
- Так да или нет? – не сдается профессор.

Капитан медленно освобождает руку, закрещивает ее с правой и поднимается.
- Прощайте, профессор. Завтра вам еще удастся сыграть прекрасного партизана, не склонившего головы пред сапогами Империи. А пока поспите, посмотрите сны, многим этого хватает.

Шарн вздыхает и отекает на спинке стула. Пару раз кивает.
Следователь раскрывает папку, кладет туда все бумаги со стола, перо, сует ее под мышку. Другой рукой берет чернила и выходит из камеры.
Дверь закрывается.

Марш

2009-09-10T12:28:47Z

Он опустился на скамью и вздохнул. Воздух пощекотал его десны, со свистом прорываясь через ряды крепких зубов. Из них каждый – на службе, готов кусать, впиваться, драть, рвать и резать. Зубы не задают вопросов, и с них не спрашивают за поступки их. Если челюстями впиваешься в горло своему врагу, потом не проводят расследование, какой именно зуб и в каком ряду зацепил артерию. Не судят никого – или всех. Это Дер’Ману нравилось. Он повторял: «Круговая порука – есть залог дисциплины и братской верности. Это воплощенный и формализованный общественный разум. Его целью…» - и верил в это.

Прошло уже больше часа – а он все равно не понял. Шаман обещал, что поймет. Шаману, конечно, лучше знать, но все равно обидно, почему его посадили сюда за то, чего он не делал. Он вернулся домой через день после того, как Дож’Баха нашли мертвым. Ох и забавная у него была поза! Ман рассмеялся, но тут же осекся: смех звонко оттолкнулся от стен пещеры и вернулся, многократно усилившись. Несколько секунд Ман молча слушал, как эхо отвечает ему: «А-хах, Дэр’Ман, вот когда тебя найдут, ты не представляешь себе, что за хохма будет твоя поза».
Дэр’Ман молчал. Говорить с собой – верный признак сумасшествия, а он пока не собирался завязывать с разумом. Пусть даже слабоватым, как говорят, пусть недоразвитым, как считают, но все-таки – его собственным, разумом Дэр’Мана. Он силен, уверен в себе, бывал во всяких передрягах, и всегда его голова оставалась на месте. «Мы, орсимеры, вообще отличаемся ясностью ума и верностью суждений». Хороший был парень, Бах, голова! Как же это его так... Ман опустил голову и стал смотреть вниз. Он был уверен, что низ – там, потому что, когда прыгал, опускался в этом направлении. Чтобы это понять, свет не нужен. Света и не было.
Сначала ему было страшновато. В первый раз оказаться в полной, кромешной темноте. Всю жизнь он полагал, что темнота бывает разная, но хоть что-то все равно видно. Сегодня он убедился, что даже поднося пальцы к глазам, нет никакой разницы, открыты они или закрыты – вид один и тот же, в любом направлении и в любое время. Тьма. Глаза, решил он, больше ему не нужны. Зато все остальное пригодилось. За несколько минут он изучил свое последнее жилище в мельчайших подробностях. Конечно, не дворец – да, вообще-то это было довольно паршивое местечко – но все-таки это помещение было куда больше, чем любой его дом и комната, где он жил на свете.

Скользкие камни, поросшие мхом, сгнившие деревяшки по всему полу. Сырость! Если что и повергало Дэр’Мана в ужас, так это сырость. Во время проклятого похода в Чернотопье легионы маршировали, ели, отдыхали и спали в болотной жиже. День за днем, неделя за неделей. Кожа лоскутами отслаивалась от тел, а новая, слабая и тоненькая, не защищала от сучьев, коряг и камней. Через порезы и царапины в тела забирались паразиты и заражали людей болезнями подчас такими противными, что смотреть жутко. Дэр’Ман понял, что он совсем не слеп. Он ясно видел эти волдыри и язвы, оставшиеся от присосавшихся гадов, распухшие лица. На лица у него вообще была хорошая память, хоть теперь это ему не доставляло совершенно никакого удовольствия, а скорее наоборот. В пещере была вода.
Однажды Ман был в комнате, куда вода доставлялась через специальную трубку в стене, и теперь радовался, что к концу жизни и у него появились такие апартаменты. Вода его эта отдавала ржавчиной, и в желобке ее было глотка на три, но все же была, а если выпьешь – через час-другой появится снова. Ман знал, что от жажды он не умрет.
Он усмехнулся, вспомнив, как однажды испытал жуткий страх, который сковал его по рукам и ногам, и он чуть было не расплакался первый раз в жизни, от отчаяния и бессилия. Их тринадцатый бросили в Скайрим, чтобы предотвратить гражданскую войну между лордами севера, и они шли, и шли, и шли, сквозь холод и ветер, сквозь тьму ночи и слепящие дни снега. Они прошли две недели, и у них кончилась вода. И нигде в этой стране они не видели ни одного источника, ни одной ручейка, чтобы утолить жажду. Ман пришел в ужас. Неизвестно, сколько еще идти им вперед, а назад – умрут от жажды.
Мы, первые солдаты Империи! Тринадцатый легион, прославленные, легендарные воины. Они топтали пепел Морровинда и пески Саммерсета, сбрасывали врага в пропасти Высокогорья, топили в Чернотопье, сжигали в лесах Валенвуда. И вот, горький, жалкий конец – умереть в страхе и холоде, где за полчаса их тела занесет снегом.
Сгорая от стыда, он пил компот и думал о природе. Ее можно и нужно менять, жизнь от этого будет становится счастливее и богаче. Ман еще раз посмотрел из стороны в сторону. Мда, эти стены не изменить. Наверное, даже будь у него тут кирка, все равно он не смог бы проломиться наружу. Да и, опять же, нельзя. Он добровольно ушел сюда, никто не тащил его силой. Но словом!
Рык Инмана, которым накалял он свой легион перед боем, стоил сотен бойцов. Ман всегда помнил начало его речи. Помнил, как наливались кровью его глаза, как злость сжимала кулаки, как глубоко и шумно он вдыхал раскаленный ненавистью воздух. И помнил конец битвы, когда многоголосый вой ликующей победы заливал равнину, а пророк ее молча поднимал свой меч, угрожая небесам, и солдаты замолкали. Удивительная, магическая минута, где все смешивалось. Скорбь о погибших братьях. Осознание своей судьбы и силы. Взгляд в будущее, которого минуту назад ты мог навсегда лишиться. Достойное, торжественное принятие победы, ощущение, как она теплом, нигде и никогда больше не бывалым, растекается по телу, заполняя его совершенным чувством.

Их было втрое больше – они были повержены. У них были сотни всадников, а у нас ни одного – все они гниют. Неприступные крепости сдавались без боя, лишь только заслышав бой наших барабанов смерти. Горели города и склоняли свои головы гордые повелители душ и тел.
Никогда Ман не испытывал этого странного чувства: он радовался, и в то же время тихо грустил. Он вспоминал дни славы и улыбался, а на глазах у него стыли слезы.
Никогда больше он не закинет голову в безудержном хохоте, не вонзит клыки в сочное мясо. Его обвинили в убийстве соплеменника. Он убивал без счета, с презрением к поверженным врагам. А тут – он даже не видел его, несколько лет его не было дома! Несколько лет. Лучше бы он совсем не возвращался. Специально он просил командира, день за днем: «дай мне отгул, дай мне отгул, дай, дай, дай. Пятнадцать миль до дома, смотаюсь туда-обратно, и все. Уже месяц тут стоим, и еще столько же простоим, десять раз успею».
Не успею. Быстрое решение. Вождь даже не спросил его, не задал ни одного вопроса. Он точно знал, кто виноват, и кто понесет наказание. Ему успели сказать, что мать его скончалась, а отец пропал. Он узнал, что та, единственная, не дождалась его и стала женой другого. Кого – неважно, это их дело, и их честь. И они живут теперь в его доме. В доме его родителей.
Убивал без разбора, стариков и детей, жег дома и насмехался над девичьей честью. Что это – духи их отомстили ему? Чушь, не может этого быть. Или не разобрались его соплеменники, просто не поняли, что произошло? Да вряд ли, не глупее его. Злой рок, обрушившийся на всю семью его, настиг и его самого? Глупость.
Зачем он вернулся?. Он ведь не проведать своих приехал, не скучал по друзьям и не тосковал по родному углу. Он приехал отдохнуть от безделья, от тупого стояния на одном месте, от хандры, что заполняет солдат между военными действиями. Приехал развеяться, повеселиться и напомнить о себе.
О нем помнили, и он давно всем надоел. "Тринадцатый раздавил восстание хаджитов!" – лучше бы Дэр’Ман заботился о своей матери. "Инман Септим наголову разбил мятежных Нордов!" – справился бы и без Мана, а кто обеспечит Джо’Лаю? Она выросла, она должна стать матерью. Где Дэр’Ман? Стяжает славу племяшке Императора? "Герцог Морровинда без боя сдался Легиону Смерти!" – а Ман прекратил присылать деньги в казну общины. Уже без него здесь давно справляются.

По империи летит пыль, поднятая с дорог его шагами, реки несут запах его тела, пни хранят память о нем - замерзшем, а кости – голодном.
Кто убил Дож’Баха? Кто-то из общины, кто-то из тех, кто жил и работал, платил налоги и кормил семью, кто держится и сейчас, несмотря на унижения, издевательства над обычаями, вечную угрозу меча легионов, презрение и жалость.

Ман проснулся. Он очень давно не слышал ничего, кроме собственного дыхания, но этот шум явно был иного происхождения. Он вскочил и сильно ушибся головой о низкий потолок. Очнувшись, вытер лицо от залившей его крови, протер глаза и увидел лучики света. Шум явно усилился, снаружи заваленного входа кипела работа, его решили вытащить, но почему? Виновник сознался? Или нет.
Больше Ман ни о чем не думал. Обрушилась верхняя глыба и освободила проход достаточно широкий, можно протиснуться.
Он увидел лицо и услышал голос своего центуриона, голос своего сознания:
- Мы убили дикарей. С прошлой недели нападение на офицера легиона карается смертью. Вставай. Основные части уже двинулись.

Глаза Мана снова видели свет.

Жертва

2009-09-03T10:11:01Z

- То есть тебе плевать? – Стефан тяжело, отрывисто дышал. Глаза неотрывно смотрели на меня, и нелегко было выдержать этот взгляд – полный разочарования и боли.
- Да, мне плевать – я давно репетировал эту фразу, и знал, что прав. Мой голос был твердым, как сталь, но в душе я дрожал. Жизнь неслась передо мной.

…
Я стоял на своем: «мой отец не вор». Трое крепких, гладкокожих сиама, каждый мог легко меня отлупить. «Признай, или получишь». Я знал, что ссадины будут заживать несколько недель, что придется сбривать шерсть, знал, что мать будет плакать. А еще я знал, что «мой отец не вор». Правда на моей стороне, но страшно идти против многих. Они были уверены, что вор.

«Если ты такой умный, может, тебе вступить в легион?» - мой старший брат явно недооценивал меня. «Я вступил» - Отец возмущенно вздернул брови. Мать вздохнула и подняла глаза, полны тревоги. Брат недоуменно откинулся на спинку стула. Катажина повела усами, ухмыльнулась и покосилась на меня, с интересом ожидая начала спектакля – «сегодня утром»…
Война закончена, Империя победила много сотен лет назад. Кроме нее, нет ничего, и сопротивляться бесполезно. Мы – и наши отцы, и деды, и прадеды – всегда были подданными Империи. Драться – значит умирать и убивать впустую, просто так. Да, я предал семью и друзей, но теперь Я – представитель власти, и я справедлив, я не допустил, чтобы какая-нибудь имперская мартышка помыкала моими собратьями. Я был до конца предан своей Родине. Никто этого так и не узнал, и я не был прощен. До сих пор задаю себе вопрос: стоило ли?

«Сто-о-ой!» Иди к черту, полоумная ты обезьяна. «Под трибунал отда-а-ам!» Ты мне не отец, чтоб меня судить. «Убью-у-у-у!» Совсем мозги на солнце сварились. Но нет, я не обернусь. Идти, идти, идти, и «никому не останавливаться!» Испарения болот, зловонный туман, жижа по пояс, ужас в глазах - «Вперед!». У меня хвост оплешился, шерсть сворачивается комками, я почти черный от грязи. Они идут за мной, знают, на смерть я их не поведу. Верят мне, как котята. Туда, и только туда. Легион раздавлен, бой кончен, добивают раненых. «За мной!» Саламандры знают: туда мы не сунемся, Черная Погибель, дери ее. Но я уже тут был, и мы выберемся.
Меня не повесили – 10 лет каторги, но это по году за каждую жизнь, что я спас. Они не узнают меня сегодня, а если узнают, руки не подадут. Я хаджит – они имперцы.
…

- Ну ты и свинья. Они за нас кровь проливали, а ты… – уголки рта его опустились, как у рыдающего человека, он поморщился, мотнул головой и резко поднялся – До встречи.

До встречи, Стефан. Иди на свой праздник смерти. Плачь кровавыми слезами вместе со всеми. Они умерли, потому что ты плакал на могилах их отцов. Потому что пел о подвигах и слагал баллады о мужестве. Ты рвал живые цветы и радовал мертвых. Ты подонок, ты хочешь еще крови. «Нет! – скажешь ты – Я говорю о войне, чтобы напомнить о ее ужасе и боли». Ты не знаешь, Стефан, что такое Ужас, и никогда не испытывал Боли. И если бы пел я – то они, молодые, пышущие здоровьем, краснощекие – они тоже не знают, и этого не объяснишь. Зато они знают: Подвиги! Почести! Победа! Слава навеки! Враг будет повержен! Они пошли, как отцы, и умерли так же. Ни за что. За слова. За то, чтобы за ними пошли другие.
Я не могу выдержать это, я видел их сотни, тысячи – холодных тел, в их ртах копошатся черви, глаза выклевали вороны. Вот что это такое, а не подвиг во славу Империи. Умереть за страну – значит стать убийцей. Значит стать тем, кем будут восхищаться дети и кому будут подражать подростки, за кого будут мстить. И опять умирать. Я знаю только один способ прекратить все это. У меня сердце сжимается каждый раз, но я должен: на мой стороне правда.
«Я плюю на них, ты слышишь! На каждого из поганых мертвецов! Их больше нет, и имена их должны быть забыты и стерты! Я их презираю!»
Я бы всю жизнь страдал за каждого из них.
«Что они для меня сделали, а? Эта полная дерьма провинция жрет мою еду! Эти красноглазые не умеют работать. Каждый, кто подох в этой стране – дурак, и не заслуживает ничего, кроме презрения и насмешек!»
Я гладил каждого, перед тем как закопать.
«Ну вот и славненько, разве нет? Пусть идут и дохнут, идиоты, меньше будет тупости на свете. Умный кот воевать не пойдет, не пойдет умирать за пустоту!»
Если один не пойдет – я не зря продал свою честь и уважение.
«Они умрут, а их кисок будут развлекать другие! Хах!»
Будь я проклят.

Нет!

2009-09-01T14:57:15Z

Он отлично знал, что никому нет дела до его мнения. Он был частью толпы. Толпа рукоплескала, рожи раскраснелись, рты лаяли, животы подпрыгивали, готовые извергнуть из себя все внутренности. Смрад пота, нечистот, протухшей рыбы висел над раскаленной солнцем площадью.

Его правда здесь не нужна. Он мог бы доказать, но его не станут слушать. Улыбки не украшают этих людей – безобразят, открывая раскрошившиеся зубы, грязно-желтые, как вода в городской канализации. Они счастливы сейчас, сегодня и здесь. Ложь что музыка, они подхватывают и напевают ее про себя: эта музыка разгоняет тучи и заставляет сердце биться быстрее. На этой площади нет глупых людей, и не надо считать себя пророком, чья святая цель – взрезать сшитые веки и указать на луч истины.

Его правда здесь не нужна. Они и сами бы давно увидели этот свет, если бы хотели. Но они берегут себя, берегут своих родных и близких. Они знают, правдой дорогу не осветить. Эта правда ослепительна. Проживи с ней несколько часов – у тебя начнут слезиться глаза, несколько дней – перестанешь различать цвета жизни и узнавать знакомых. Несколько недель – и ты ослепнешь, останешься один в своей мучительной пустоте, пока не найдется и тебе поводырь.

Его правда здесь не нужна. Он знал, что слеп, но и заново прозреть он не мог. Не мог предать себя, но и победить не мог. Его слова не излечат черный мор на юге, не всколыхнут хлеба на востоке, не подпишут вечный мир саламандр с данмерами, не найдут новых месторождений угля и не выплатят батракам годовые долги, не усмирят террористов и не спасут невинных, не накажут убийц и не подавят коррупцию. Он может говорить об этом, но разве он сделал хоть что-нибудь, чтобы помочь? Не крикнуть: «эй ты, у власти, помоги!» - а помочь.

Его правда здесь не нужна. От глухой вони слезятся глаза, актеров едва видно, влажное марево, невозможно дышать. Этих шутов позвали, чтобы они смешили народ, и народ смеется. Может, и для отвода глаз, да только что тебе известно о взятках и вредительстве? Можешь обвинить кого-то конкретно? Университет восстановлен, следов от взрыва нет. Значит, все в порядке. Профессоры забыли о науках и говорят только об одном – о «Золотой Тропе»? Не надо преувеличивать, никто никого не учит. Студенты сами учатся тому, чему хотят, их никто не заставляет. Значит, время такое, значит, они ждали Этой книги и Этого Императора. Значит, ты выбрал неудачное время, чтобы родиться, ты лишний, вредный человек.

Твоя правда здесь не нужна. Ты, как глупый ребенок, полагаешь свое мнение абсолютным. Считаешь слабоумным всякого, кто сомневается, а сам не можешь понять того, что ясно всем. Они не ошибаются. Их больше. На их стороне сила. Что ты можешь противопоставить, кроме скуления и причитаний? Ты всю жизнь проживешь один на один со своей правдой. А потом умрешь, и никто не увидит и не узнает.

Твоя правда нужна. Но только тебе. Не им.
Давай, будь хоть кем-то.

-- -- --

Это был первый случай самосожжения, когда студент Пабло Дали облил себя керосиновым маслом и поджег. Это произошло на центральной площади Имперского Города второго дня Огня Очага 677 года.

Шизофрения

2009-08-31T17:37:10Z

Из беседы Франсуа Шардона со студентом Пабло Дали после лекции.

«Ты больной человек, Пабло. С другой стороны, ты болен не больше, чем все остальные. Я так же заражен. Это шизофрения, она повсюду. Ты знаешь, что ты будешь делать завтра, потому что планируешь свою жизнь. В стремлении к одному тебе понятным целям ты создаешь в своей голове картинку идеальной ситуации. Она отличается от того, что ты видишь сейчас, и в благородном порыве ты работаешь, не покладая рук, чтобы свести две эти абстракции воедино.

Абстрактны для тебя и то, что ты полагаешь конкретной настоящей ситуацией, и та, идеальная. Ты считаешь ее воображаемой, но на деле ты воображаешь и настоящую. В природе без тебя нет твоего образа твоих штанов. Они существуют, но в твоем сознании они уникальны, они не идеальны, но сколько человек – столько твоих штанов. Ты понимаешь, о чем я.

Я погорячился, когда сказал, что ты понимаешь свои цели. То есть в лучшем случае ты понимаешь цели, но разве они твои, ты за это готов дать руку на отсечение? Ты выходец Высокогорья, представитель буржуазного класса. Ты кланяешься дворянам – кстати, ты понимаешь цель этого своего действия? – ты хочешь получить знания и обзавестись деньгами – кто же этого не хочет? – и ты весь, с ног до головы, продукт того общества, в котором растешь. Твой характер, цели и устремления – все определено воспитанием, окружающей средой. Ты не хочешь убивать нас, имперцев, потому что в тебе это не заложено.

Потому что ты не хаджит – а эти бы все отдали, если бы могли спалить наши города дотла. Но они не могут, им дороги их жизни. И они вступают в сговоры с самими собой: мол, не сейчас, но позже, и не я, так кто-нибудь другой. Они знают, что ни он, ни другие этого не сделают, но хотят верить в это и верят.

Твое сознание – результат бесчисленных влияний на тебя. Более того, всякое это влияние обусловлено событиями, им предшествующими, и так далее, и так далее, пока не доберемся до Ану и Падомая, создавшими все сущее. Вот почему я согласен с Золотой Тропой Инмана: что повлияло на этих Богов, зачем-то они создали наш мир? А раз что-то повлияло – то они не могут быть первопричиной, и, значит, даже наши самые великие абсолюты – никакие не боги. Они просто существа, обладающие большим могуществом.

Инман говорит, наша задача – свергнуть этих богов и занять их место. Я спрашиваю, почему это наша задача и какую цель мы преследуем? Это саморазвитие, или мы так хотим утвердиться в этом мире. Мы захватили весь Тамриель, больше нет неподвластных земель – давайте рванем ввысь и уничтожим различие духовного и материального? Показать всем – кому? – какие мы сильные и непобедимые. Человеческая честь, стремление не показаться слабым или глупым, возведенное в общественный культ, впитываемое с молоком и, кстати, являющееся исключительно социальным феноменом.
Ты можешь встретить на улице соблазнительную эльфийку, но знаешь, что никогда ты, редгард, не станешь предметом ее страсти. Зато ты можешь воображать, как раздеваешь ее, а потом приступаешь к удовлетворению своей плоти. Не забавно ли? – твой дух усмиряет твою плоть. То есть не усмиряет, а ревностно и заботливо служит ей. И совершенно ясно, что ты никогда никому не признаешься в этом – у тебя есть понятия о чести и достоинстве.

То, что мы называем честью – не более, чем результат жизни в обществе на протяжении десятков тысячелетий. Как защитить себя от врага – убить его. Но на тебя может напасть другой, а затем третий. Чтобы они этого не сделали – ты должен убить первого на глазах у всех. Тогда ты будешь слыть человеком сильным, тебя будут бояться, и ты сможешь ложиться спать без кинжала, крепко сжатого в руке. Развивалось общество – развивались и эти символы силы. Ты кланяешься дворянам – нет же, ты демонстрируешь им свое знание об их силе. Они бояться – и чтобы не убивать постоянно, созданы такие гуманные способы поддержания авторитета, понимаешь? Ладно, это очевидно, идем дальше.

Сложнее обстоит дело там, где не выработаны социальные условности. Чаще всего это происходит на стыке культур – о, сколько пролито крови просто из-за того, что нужно казаться – казаться! – а не быть сильным. Самый сильный человек может уснуть и быть убитым, а вот самый уважаемый останется в безопасности. Упрощенно говоря.

У тебя еще есть время? До следующей лекции у меня около часа, можем зайти в трактир… не пьешь? Помешан на здоровье? Вот, собственно, твоя шизофрения. Ты что пытаешься сделать? Продлить жизнь на несколько лет, месяцев? Может, часов? Так и что ты выиграешь-то?
Деньги стараются не тратить напропалую, потому что планируют свою жизнь дальше, то есть во всяком деле есть своеобразные циклы, которые сменяют друг друга. Десятки и сотни подобных спиралей наполняют нашу жизнь. Мыться, одеваться, есть, даже дышать – ты вдыхаешь воздух каждые семь секунд или около того. Циклы.

Но твое долбаное здоровье – ты хочешь продлить свой цикл жизни, хотя и знаешь, что второго не будет. Тут смех как раз в том, что все твои циклы упираются в смерть, и чем ближе к ней – ты замечал – тем менее начинает волновать человека животные циклы, а все более – духовные. Почти все величайшие книги, что я читал, написаны людьми незадолго до смерти.

Кстати, как тебя тот босмер, что задал мне вопрос о смысле жизни, когда я читал лекцию о том же самом? Боже, ну и взбесил он меня, чуть его не выгнал, но нашел в себе силы промолчать и продолжить. Ну какой может быть смысл в том, что не предполагает продолжения? В чем смысл завтрака – будут силы ходить и работать. В чем смысл разговора – мы поймем друг друга. Смысл – это суть анализ произошедшего события. Жизнь потому и удивительна, что оппонирует ко всему остальному в этом отношении. Ты живешь – и все, и за этим больше ничего нет. Своего рода абсолют. С другой стороны, со стороны общества, твоя жизнь может иметь смысл, тут ведь как посмотреть.

Скажем, почему людоедство – самое священное табу? – да по той же причине, что и честь. Чтобы меньше было поводов убивать себе подобных. Жаль, мясо стариков черствое и жесткое – но почему бы не съесть соратника, павшего в бою? Его жизнь, конечно, от этого не обретет смысла, но зато смерть – еще какой! Кило 40 мяса – еды трем солдатам на неделю!

Но – к теме – твоя жизнь для тебя лишена всякого смысла, твой мозг умрет, и ты растворишься в бесконечности, и это навсегда, понимаешь? Твоя жизнь – смехотворно короткий миг в общем течении времени мира. 7000 лет – только в документах, а до того? А после? И разве не смешно, что ты ценишь свою жизнь? Ты ведь понимаешь, что она может иметь смысл в лучшем случае для твоего ближайшего окружения. Для Империи она не представляет почти ничего. Ты защищен законами, и в случае чего за тебя вступятся. Ты ценен как частичка большого целого. А теперь представь, что есть Империя для мира вообще? Я не говорю о Нирне – в этом мире мы представляем еще какой смысл. Но последнее время появляются работы о том, что каждое звездное небо – суть не просто бог, а бог, у которого есть собственные миры, и порой не один и не два. Сколько их – тысячи!

Так вот, по общему счету, ни Империя, ни даже наш Бог не представляем вообще ничего в общем смысле. И даже не думай меня спрашивать, а в чем тогда вообще смысл. Ни в чем. Его нет и не может быть. Смысл в том, чтобы понять это, встать на колени перед неизбежным и умолять свое воображение изменить все сущее. А потом понять еще кое-что, встать с колен и достойно принять смерть. Или нет – мы уже разобрались, что такое достоинство. Шизофрения! Ты не думаешь о смерти, когда ешь и занимаешься любовью. Но мысль преследует тебя, напоминая о себе каждый день. Ты кричишь, отмахиваешься, бежишь, словом, ведешь себя как полный псих. Мысль уходит, ты заставляешь себя не думать о ней. Оно и понятно – наш организм не в силах испытывать такое нервное напряжение постоянно. В целом, пока ты о ней не думаешь, ее и нет. Я о смерти. Но стоит вспомнить – и словно тысячи гарпий впиваются когтями тебе в мозг. В тебе тысячи личностей, и каждую заботит что-то свое. Даже в тебя есть социум и общественные договоры. Когда личность смерти начинает говорить, на нее кричат остальные, они заглушают ее аплодисментами, как заглушали непопулярного сенатора во времена второй эпохи. В конце концов я знаю единственный смысл жизни – убить в себе смерть и наслаждаться жизнью бесконечно. Конечно, ты в конце концов умрешь, но зато не будешь отравлять себе жизнь всю жизнь. То есть живи безумной жизнью, твори что хочешь и когда хочешь – иначе уж слишком грустно осознавать конечность бытия.

Не забавно ли, что все, что мы считаем ценным – прах. Станет прахом очень скоро, а после нашей смерти – когда мы перестанем его сознавать – исчезнет вовсе. Инман молодец, он многое понимает. Ты не слепой и не умалишенный – ты знаешь, что происходит в Империи. Каждый должен встать на колени перед ним, чтобы он мог своей волей и авторитетом упорядочить всех нас. Понимаешь, зачем столько, казалось бы, бессмысленных смертей? – они вовсе не… во всяком случае, гораздо более осмыслены, чем очень и очень многое. Он должен создать из Империи единый механизм, который будет работать на одну-единственную цель – сделать его бессмертным. Спасти от этого осознаваемого кошмара, от ухмыляющейся личности в черном.

В мире без нашего сознания нет ничего. И есть только то, что мы способны вообразить. Но способен ли ты вообразить бессмертие? Едва ли. Даже весь наш мир движется к увяданию и в конце концов – к смерти. Это может не нравиться, но так оно и есть. Я рад за Инмана. Может быть, он добьется своей цели. Может, если соберет своей волей, Клинками и легионами всех магов со всего Тамриеля, то они его так накачают, что он действительно станет Богом. Жаль только, что когда умрет наш мир – умрет и он. Наша религия абсолютно права, просто она завуалированно утверждает свои догматы. Мы знаем, наши богослужители говорят: чем больше ты будешь менять мир, чем больше будешь совершать действий, чем стремительней ты движешься по пути прогресса – тем страшнее Боги накажут тебя.

Чушь, конечно. Никакие Боги тебя наказывать не станут, просто старик в нищете умирает не в таком отчаянии, ужасе и отчаянных конвульсиях, как богач, владелец провинции и повелитель. Конец-то, все одно - один, но тот, кто больше добился – больше теряет. Смысл наказание в этом, а не в наказаниях. О, если бы они были, эти наказания! Я бы без устали трудился, чтобы их заслужить, ведь так по крайней мере ты сознаешь. А не распылен. Если бы мне дали выбор – стоять вечность на одной ноге на камне, вокруг которого бурлит и кипит океан – я бы предпочел эту вечность смерти.
Как ты думаешь, я с тобой искренен? Ведь мы не способны представить вечность, а океан однажды схлопнется вместе со всем миром и Богами впридачу. И потом не будет ничего. Ты способен представить Ничего? Я тоже.

Смысл жизни на самом деле очевиден. Он весь заключен в смерти. Только ее неотвратимость наполняет нас желанием. Не будь ее – мы бы не спешили. Хорошо еще, чтобы мы вообще хоть что-нибудь делали, а не сидели сложа руки. Нас, я полагаю, тогда вообще бы не было. Тот первый человек жил бы до сих пор, и ничего не делал бы. Он бы не мог представить действия, жил бы, как долбаное растение. Мышление определяет действительность – ну об этом или около того мы говорили уже сегодня. Я вообще говорю только об очевидных вещах, поэтому в любом разговоре я всегда абсолютно прав. И мой учитель, Дэвид, тоже говорил, что сложнее всего сформулировать самое понятное. Мне вот понятна моя боль – и я скажу тебе: мне больно. Ты меня поймешь? Конечно, нет. Ты что-то представишь себе, как ты понимаешь боль, но это будет совершенно другая боль, но мы сделаем вил, что поняли друг друга.

Так вот, наши жизни – не что иное, как своего рода обряд погребения. Мы ведь уже умерли – мы уже представили себе день, когда умрем, то есть однажды, а возможно, и тысячу раз уже, мы умерли. Каждый раз заново наша личность-смерть в красках расписывает нам конец. И мы сообразно с этой мыслью совершаем те или иные поступки. Мышление определяет действительность. И мы, мертвые, хотим прожить жизнь так, как это принято нашим обществом, то есть согласно традициям того общества, в котором живем. Мы стараемся не нарушать их, дабы сохранить лицо. После того, как мы умрем – по аналогии – тело будет закопано – все перестанут интересоваться нами. Но пока мы живем, мы заставляем людей вокруг нас – они все умрут через сто лет – делать серьезные лица и относится к нам, как к пока еще члену общества, которому надо выказать последнюю дань уважение.
Это довольно отвратительно, но что поделаешь, в жизни кроме этого ничего нет. Им, на самом деле, совсем не хочется торчать на наших похоронах, но мы их обязываем. Мол, вы же знали этого человека, уж окажите любезность, поприсутствуйте. А у них есть свои похороны, они хотят заниматься ими. Самое важное, считается, чтобы на твоей табличке эпитафия была поскладней да надписей о твоих славных делах было побольше. Эта иллюзия значимости. Создана для того же, чтобы заглушить парня с косой. И это наше вымышленное и лишенное объективного – но зато до предела набитое субъективным – смысла занятие спасает нас от того, чтобы свихнуться.

Мы не просто так боимся одиночества. Не материального – работать конечно лучше сообща, но это чисто меркантильные соображения. А духовного – нам нужно, чтобы было, с кем поговорить по душам. Я абсолютно согласен с нашим профессором Стеном. Когда его спросили, чего вы боитесь больше всего, ожидая услышать «гражданской войны», - популярная тема, а? – а он ответил: «Вы знаете, пожалуй, больше всего я боюсь, что я проснусь утром и пойму, что мне не с кем по-настоящему поговорить». Ему повезло, его ближайший друг его пережил на три недели. Я так думаю, просто держался, чтобы не окунать Стена в омут ужаса. А сам последовал сразу за ним, потому что солидарен был с ним в этом вопросе. Двадцать один день он просыпался один. Наедине со своей смерть-мыслью. Благо, что организм его не выдержал этого.

Так о чем мы? А, обряд. Да, мы заставляем других держать лицо, когда мы рядом. А им, может, тоже хочется нас раздеть и поиграть телами в гольф. Но нет. Социальные стандарты. Наше существование ограничивает свободу других. А они – нашу свободу. Короче говоря, наше существование – бесконечное и взаимное насилие. Борьба авторитетов, силы, идей и свобод.

Грустно и смешно, что обряд погребения нивелирует все ценности и сводит их к абсолютному уравниванию. Перед могилой все едино: любовь и серебряные ложки, смех и тоталитаризм, честь и гордость. Либерализм и диктатура, национальные интересы и рабовладение – ничто не лучше и не хуже, все одинаково лишено всякого смысла, потому что смерть под корень вырубает всякое понимание ценности. Нет смысла, я уже говорил об этом. Начинаю повторяться, Уже забыл, что, собственно, хотел сказать. Увидимся в понедельник, мне пора бежать.

bender1000 @ 2009-08-29T00:06:00

2009-08-28T16:10:16Z

Королевство

2009-08-26T14:19:59Z

"Наше королевство похоже на свинью. Свинья не может подняться, лежит, придавленная к грязи собственным весом. Ее рыло уткнулось в отвратительную, несъедобную массу. Она без всякой необходимости, а просто по привычке глотает отруби, корни, помои – все, что сливается ей в корыто. С каждым днем ее утроба растет, молодая поросль давно должна появиться на свет. Нет выхода: свинья лежит. Она не в силах подняться, даже если захочет. Ее разум и инстинкты сгнили от старости. Органы ее насквозь проедены паразитами. Ноги поражены гангреной. Она слепа и глуха. Свинья умирает.

Ноги свиньи думают, что могут бежать сами, без груза туши. Но без сердца их вены будут холодны. Печень и желудок не хотят кормить все тело, они хотят только эксплуатировать его. Но когда умрет тело, погибнут и они. Мясо презирает кожу, а кожа хочет иметь права и привилегии костей. И кости уже не те. Надави на них – и скелет, основ тела, треснет и раскрошится, словно черепки.

Через несколько лет свинья запылает огнями бунтов – и завизжит. Ее плешивая шкура обагрится кровью революций. И ничего не изменится , только мертвецы будут с немым отчаянием взывать друг к другу: что мы сделали?"

"Анжелика"

2009-08-10T11:29:28Z

Большое спасибо мастерам.
Очень хорошая игра.
Познакомился с новыми людьми и с удовольствием с ними поиграл.
Испытал 3 ярких эмоции, что на 1 больше, чем на игре "Нуменор", а значит, "Анжелика" - лучшая моя игра сезона 2009.\
Приятно провел время в Томске до и после игры.

Табу

2009-07-28T17:57:48Z

Фрейд был неправ в одном: Эрос и Танатос - это не два основных мотива деятельности человека. Это долбаные инстинкты - выживания, и продолжения рода. Это самые что ни на есть животные основы человека.
Прекратите трахаться и бояться смерти - станете настоящим Человеком.

А теперь о мирском: ролевые игры развиваются, и это неплохо. И это даже хорошо.
Думал над одним вопросом, но Юра Шостак его поставил ребром, а именно:
На играх уже почти все можно. Можно друг друга бить, хоть и в рамках, а хотя в пылу боя можно и со всей дури, и это должно пониматься и прощаться.
Но есть те же самые, противно говорить, Эрос и Танатос, и на играх совершенно точно запрещено и вне всяких сомнений табуировано:
1. Угроза смерти и непоправимого вреда здоровью.
2. Угроза сексуального насилия.
И то и другое отыгрывается, и по большей части смешно и нелепо.

Вопрос: как по вашему, сколько пройдет времени, и могут ли возникнуть причины, и какие, самое главное - короче, выразите, пожалуйста, свое отношение - на играх действительно секс по игре детабуируется?

Эти странные люди

2009-06-23T15:42:10Z

Вот меня тут спрашивают: "зачем ты носишь на плече розового бегемотика?"
Что за удивительный мир! Я ведь не спрашиваю их, зачем они носят на груди перекладины с гимнастами, пачкают чернилами запястья или дырявят губы.

Я буду утрировать, как всегда.

2009-06-16T05:17:23Z

1. Если способен дать обещание - будь способен его выполнить.
2. Если не способен оценить, способен ли выполнить обещание, которое был способен дать - не давай обещаний.
3. Если даешь обещания и способен их нарушить - предупреждай об этом тех, кому ты даешь обещания.
4. Если обещание, данное тобой, не можешь выполнить по причинам, от тебя не зависящим, то обещание не выполняешь ты, а не причины, и ответственность лежит на тебе.
5. Если ты не чувствуешь ответственности за неисполнение обещания - не давай обещаний.
6. Если, давая обещание, ты не даешь ничего, что сможет возместить риски при нарушении тобой обещания - ты ручаешься своей порядочностью и честью.
7. Если ты нарушаешь обещание - ты признаешь себя человеком не порядочным и бесчестным. И признаешь, что тот, кому ты дал обещание, связался с человеком без чести и достоинства.
8. Если ты нарушаешь обещание - ты не обижаешь человека, а оскорбляешь его, плюешь на его доброе отношение к людям и смеешься над его доверчивостью.

Меня удивляют и забавляют люди, которые не понимают и сетуют, что же это у нас народ обмельчал, почему людей интересуют только деньги и прочие мелочные животные радости. Глобальность общества не позволяет применять санкций к человеку, нарушающим негласные конвенции внутри группы, что влечет за собой сокращение или вовсе исчезновение подобных санкий. После того, если в человеке не воспитаны эти принципы, то ничего не будет удерживать его ни изнутри, ни снаружи. Подавая пример другим, он может активно действовать так, что уже принято называть "деловой хваткой". В обществе это уже почитается за приличное и даже приличиствующее человеку, который хочет чего-то добиться.
Я не знаю, хорошо это или плохо, но не надо удивляться, что близкие вам люди разводятся, делят имущество, кидают друзей, раздают обещания и клянутся-божатся налево и направо, забывая об этом через минуту. It's just buisness. И приличным может считаться только одно - следовать своим ежеминутным желаниям, зная что никто тебе ничего не сделает. А если вдруг кто-то с вами перестанет общаться - ну и дурак, значит, обидчивый. Вокруг таких еще сотни, даже лучше.